Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 60)
4
Отец убирает комбайном кукурузу. Он у меня строгий, пустых разговоров не любит. Зашел к доктору, спросил о моем здоровье. Тот сказал, что скоро мне можно будет пойти в школу.
Не переодевшись после работы, отец заглянул ко мне в комнату, высыпал на столик горсть шоколадных конфет и пошутил:
— Это все на одном кукурузном стебле уродилось, вместо початков.
Я усмехнулся. Люблю, когда отец шутит, у него тогда как-то по-особенному светятся глаза. Но такое случается редко. Вот и сейчас снова нахмурился.
— И чего тебя понесло на Днестр?
— Рыбу ловил…
— Рыбу… Из тебя такой же рыбак, как из меня скрипач. Лучше бы в учебники заглядывал. Алгебра, брат, дело не шуточное.
Когда отец говорит о школе, он почему-то всегда вспоминает одну только алгебру. Наверное, она ему кажется особенно трудной и непостижимой.
Я помалкиваю.
— А того парня, который тебя из воды вытащил да на берегу отхаживал… Того парня с яблунивского берега ты знаешь?
— Я не видел его. Только издали. Когда стоял с удочкой на мостках, какой-то парень в белой рубашке и с красным галстуком сидел на том берегу под ивой и читал книжку.
— Вот это молодец! В такую быстрину… Спортсмен! Поправишься — найди его. Надо поблагодарить, — задумавшись, проговорил отец.
— Найду!
— И делай гимнастику. Доктор сказал: уже можно.
— А я уже делаю.
— Ну и хорошо… Завтра с рассветом я снова еду на уборку кукурузы, может быть, еще какой-нибудь початок с конфетами попадется. — Он невесело усмехнулся и пошел умываться.
Что же это за парень с яблунивского берега? В каком классе учится? Как его найти? Он свое дело сделал и теперь, как обычно, ходит в школу. Скромный, наверно… Не хвалится на всех углах, что спас утопающего. Если бы не был скромным, постоял бы на нашем берегу, подождал, пока я приду в себя и стал бы рассказывать, как увидел меня среди волн, как тащил за волосы. Нет же, сразу побежал к парому, мол, книжку там в траве забыл. Наверное, очень интересная книжка… Вот если б Нике Стежару спас кого-нибудь — шума на целый год хватило бы. А мой спаситель, должно быть, признался только дома и то потому, что не успел обсохнуть — дело-то было к вечеру… Обязательно надо найти этого спортсмена. Можно ведь ничего и не говорить, а только крепко пожать руку! Найти… Но как? На том берегу у меня знакомых нет. Как-то побывал я там с дедушкой Танасе. Он тогда на крыльце колхозной конторы с кем-то разговаривал по-украински, а я стоял в стороне, мало что понимая. Да еще дважды ездил на пароме. В яблунивском ларьке продается мороженое — одиннадцать копеек вафельный стаканчик. А у нас такого ларька нет, надо ехать на автобусе до самых Сорок[7]… Никого на том берегу я не знал… Купил мороженое да обратно на паром. Хорошо еще, что русский язык изучают и у нас в школе и в Яблунивке: «Дайте мне мороженое…» По-нашему, по-молдавски — «ынгецатэ» — слово коротенькое, а скажешь «мороженое» и как будто продлишь удовольствие. Я уже знаю, как это звучит по-украински. Какая-то девочка с того берега стояла в очереди, сразу за мной, и я слышал, как она сказала «морозиво». Тоже красиво. Вот поправлюсь, попрошу у мамы денег и переправлюсь в Яблунивку. Может же случиться такое, что мой спаситель вместе со мной будет покупать мороженое и узнает меня… Юные следопыты по клочкам истлевших писем и пожелтевшим фотокарточкам разыскивают без вести пропавших, а тут живой человек, пионер, школьник…
Приподнимаюсь на кровати. В окно мне видна Яблунивка и то место, где на голом холме стоят три высокие сосны.
Я уже подтягиваюсь на турнике, который смастерил отец. Довольно валяться. Уже второй день я хожу в школу. Ленуца, конечно, говорит: «Отстал». А я заранее решил несколько задачек по той самой алгебре, о которой так часто напоминает отец. В школе о моем приключении на Днестре никто ничего не говорит. Но я-то знаю, что ребята не забыли — просто наш классный руководитель Иля́на Григорьевна попросила не бередить больное. А боль эта во мне сидит, шевелится. Когда-то сказочную Пажеройку боялся, потому и плавать как следует не научился. Конечно, смешно. Будущей весной уж постараюсь научиться. Доктор сказал: «Будешь капитаном дальнего плавания…» А я все-таки хочу быть чабаном, как дедушка Танасе, или же военным, но они овец не пасут. Тогда попрошусь в моряки, буду стараться, может, и стану капитаном… Моря, океаны. Все это так, но как мне отыскать моего спасителя?
Подтягиваюсь на турнике:
— Раз, два, три…
Вспоминаю про могучего Фет Фрумоса из сказки: «На трех парах волов привезли эту железную булаву, он подошел, поплевал на ладони…»
— Четыре, пять…
«Закинул булаву на плечо и пошел зелеными кодрами к пещере двенадцатиголового змия вызволять Иля́ну Косынзя́ну[8]…»
— Шесть…
— А мой Ионике — семь раз может! — раздается внезапно за моими плечами голос Ленуцы.
Ну что за девчонка! Всю сказку испортила. Я про Фет Фрумоса думаю, из последних сил на турнике выжимаюсь. А она…
— И я — семь!
— А мой Ионике — восемь! — это она своим братом девятиклассником бахвалится.
У меня слабеют руки. Чувствую — больше не могу. Спрыгиваю на землю, принимаю боксерскую стойку и сурово говорю Ленуце:
— Ну ладно, Ионике может восемь, а ты сколько? Иди, подсажу, поглядим, сколько ты?
— Я — девочка!
— Ну и что из этого?
— Могу связать шерстяные чулки, вышить безрукавку.
— Я тоже много чего умею… А знаешь, сколько девчат занимаются спортом? Даже в нашем колхозе.
— А ты не умеешь плавать. Тонул в Днестре!
Меня словно кипятком ошпарили. Хотел было кинуться на Ленуцу с кулаками, но сдержался — все-таки девчонка.
— Зачем пожаловала?
— Хотела позвать тебя в школу.
— Я подожду Георгице. Иди сама.
А она смотрит на меня своими зеленоватыми глазами:
— Я тоже подожду.
— Девчонки ходят с девчонками, а ребята с ребятами. Позови Ану́цу, Аури́ку, Мариору!
— Они далеко живут. А ты вот скажи, кто тебя навещал, когда ты болел?
Подумаешь, ну была несколько раз, рассказала, что проходили в школе — нашла чем попрекать! Настоящий пионер будет молчать о своем хорошем поступке, как парень с того берега. Да и что с ней говорить? Липнет, как смола! Толкнуть бы ее — иди, мол, к подружкам, какое мне дело, что они живут далеко… Толкнул бы, но ее отец дружит с моим, он шофер, тоже возит кукурузу, а ее брат Ионике, лучший нападающий нашей футбольной команды. Ладно уж, пусть плетется за нами, пусть попрекает, что не умею плавать — посмотрим будущим летом…
— Подбери на дворе орехи, пощелкаешь на переменке.
— В школе нельзя сорить! — сурово отвечает Ленуца.
Эх, если б не ее отец да не Ионике…
В это время прибежал Георгице. Я быстро позавтракал, сложил учебники и тетрадки в ранец — и мы пошли втроем. По дороге Георгице рассказывал про своего щенка Негру́ца, как он встает на задние лапы, как умеет лаять по приказу, а на школьном дворе, когда Ленуца, встретив подружек, отстала, Георгице шепотом спросил меня:
— Дануц, ты до сих пор не узнал о том парне?
И как раз в этот момент прозвучал звонок на урок. Мы едва не опоздали.
5
— И тогда выковали кузнецы тяжеленную саблю из чистой стали. Рано на рассвете пришел Фет Фрумос в каменную кузницу, взял ту саблю в правую руку и взмахнул ею над головой, да так, что понесся вихрь с пламенем, загрохотал гром с молнией. «Уж больно легка, — молвил, — такой саблей не врага воевать — крапиву косить».
Тихо в полях и холмах, только слышно, как по долине журчит ручей. Полная луна притаилась у вершины молодого абрикоса — тоже хочет сказку послушать. В широком загоне спят овцы. По всей округе замерли виноградники, будто и они внимают дедушке Танасе.
Георгице смотрит на пламя, на его лице пляшут золотые зайчики. Возле ног сидит смешной вислоухий Негруц.
Ленуца прилегла на коврике, оперлась на локти — замечталась. Я сижу рядом с дедушкой, потому что он мой. В руках у меня мешалка, которой я время от времени помешиваю мамалыгу, чтобы не пригорела.
Сказку о Фет Фрумосе мне рассказывали и мама, и бабушка, и дедушка Танасе, но всегда богатырю выковывали железную булаву, а не стальную саблю. Не утерпел — переспрашиваю:
— Дедушка, это сказка про Фет Фрумоса, правда?
— А как же… — тихо, словно речь идет о чем-то очень таинственном, говорит он.
— Почему же они ковали саблю?
— Цыц! Не перебивай! — сердито говорит мне Ленуца.
И я продолжаю слушать.
— И тогда кузнецы из новой стали выковали ему другую саблю, потяжелее да подлиннее. И пришел он во второй раз снова на рассвете. Взял саблю в правую руку, взмахнул ею над головой, подкинул к небу и, поймав, молвил: «Легка сабелька, братья мои, умельцы-кузнецы, с такою не врага воевать, а гайдуцкий жок[9] танцевать!»
Дедушка Танасе не спешит. Да и мы домой не вернемся, переночуем в колыбе. Мамалыга еще бурлит в котелке, а в ведерке со студеной ключевой водой стынет свежая брынза.