Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 51)

— Отчего тебе так весело, Жайворон? — спросила Марина Марковна. Должно быть, я заливался громче всех. — Встань!

Я поднялся, но от смеха ничего не мог выговорить.

Вы же знаете, как это бывает, когда нельзя смеяться. Смех тебя разбирает ни с того ни с сего, и ты никак не можешь остановиться, будто кто-то тебя щекочет.

— Жайворон, в чем дело? — снова спросила учительница.

А я хохотал теперь уже на весь класс. Марина Марковна спросила меня в третий раз и, не получив ответа, рассердилась:

— Выйди из класса! А чтоб впредь неповадно было смеяться на уроках, я ставлю тебе двойку за поведение!

И тут же, не мешкая, выполнила свое обещание.

Весь мой смех сразу улетучился.

— Жайворон, я жду!

Делать было нечего, я поплелся к двери.

В пустом коридоре тишина. Слышно было, как хлестал за окнами дождь и где-то на улице буксовала машина. Потом из-за нашей двери долетел голос Марины Марковны; рядом, в шестом классе, кто-то читал стихи. В восьмом раздался голос Юхима Юхимовича, а потом приглушенный смех — должно быть, он сказал что-то веселое.

Я отошел от двери и посмотрел в окно. Дождь не переставал. На школьном дворе стояли большие лужи. Грустно мокли под дождем деревья.

От этого мне стало еще тоскливее. Что ж тут смешного? Ну, упал человек. И сам я падал не раз. А теперь вот стой тут и подпирай стенки. Да еще и двойка. Уже вторая. Теперь попадешься кому-нибудь на глаза: Татьяне Игнатьевне, директору или пионервожатой. Если б не дождь, убежал бы во двор, переждал бы там до перемены. И только об этом подумал, как из учительской вышел Мефодий Васильевич. Он был в шляпе и плаще с поднятым воротником.

— О, а ты почему, Жайворон, не на уроке? — спросил он меня.

Я опустил глаза.

Директор снова спросил, почему я не иду в класс.

Отступать было некуда. Пришлось признаться.

— За что ж она тебя выставила? — поинтересовался Мефодий Васильевич, пристально глядя на меня.

И тут, в коридоре, с глазу на глаз я рассказал ему все, как было.

Мефодий Васильевич помолчал немного, потом сказал:

— Двойку тебе Марина Марковна поставила справедливо. И из класса отправила — тоже. А чтобы в коридоре не томился, возьми плащ и пойдем посмотрим, как там наши кролики, не протекает ли крыша над ними. Я как раз туда собрался.

Вот это была радость! Директор не кричал, не отчитывал. Да я бы теперь пошел с ним на край света!

В крольчатнике нигде не протекало, но дождь захлестывало ветром в дверцы клеток, и мы с Мефодием Васильевичем стали закрывать их полиэтиленовой пленкой, которая была в запасе на случай непогоды.

— Вот теперь хорошо, — удовлетворенно сказал директор и спросил, люблю ли я кроликов.

— А как же! — обрадовался я. — Такие шустрые!

— А мне они нравятся тем, что не кричат, когда голодные, — пошутил Мефодий Васильевич.

На обратном пути напротив окон нашего класса он взял меня под руку.

— Смотри не упади, а то увидят твои товарищи — смеяться будут.

И я почувствовал, что краснею.

ГЛАВА IX

Тетрадь в макулатуре. Может, правда лучше стать лесником?

Наконец дождь кончился. Он лил без устали целую неделю, и даже если не считать полученной из-за него двойки, хлопот он принес достаточно — из-за дождя в тракторной бригаде у отца сорвался график пахоты зяби и уборки свеклы, на огородах осталась невыкопанная картошка.

А нашему классу дождь помешал пойти с письмом алексинских лесоводов к Антону Антоновичу узнать, какую делянку он нам отводит и что в первую очередь нужно делать.

Но наконец распогодилось, солнце снова залило землю теплом и светом. Повеселевшие люди взялись за работу, чтобы как можно скорее все доделать, ведь скоро заморозки. Непогода словно дала сигнал: спешите, время не ждет!

Нашлось дело и у нас в школе. Как только подсохла земля, все классы вышли докапывать картошку и собирать яблоки на пришкольном участке. И сад и огород мы растим для себя. Нам готовят в школе обеды. Колхоз дает крупу, мясо, молоко, а овощи и фрукты у нас свои.

Нашему классу поручили собирать яблоки. Крупные, целые мы укладывали в корзины и относили в школьный погреб за крольчатником, а червивые и побитые откладывали отдельно.

С тех пор как Марина Марковна влепила мне двойку и выставила за дверь, я избегал разговоров с Наталкой, и когда встречался с ней взглядом, отворачивался. Мне стыдно было, что я своими двойками подвожу весь класс. Мы же соревнуемся с шестым по учебе и дисциплине. А Наталка-председатель совета отряда, и я считал, что она на меня за это сердится больше всех.

Я носил яблоки с Володькой Железняком, но его кто-то из хлопцев позвал, и я стоял возле корзины, ожидая, пока он вернется. В саду раздавались веселые крики и шутки, и я не услышал, как подошла Наталка.

— Что стоишь, Филипп? Не с кем носить? — она кивнула на корзину.

— Володьку жду.

Наталка взяла корзину за ручку.

— Давай вместе.

Я ничего не сказал. Понесли. Молча сошли по ступенькам в погреб. Молча высыпали яблоки в ящик у стены. Я уже взял корзину в руки и хотел было идти, как Наталка спросила:

— Филипп, за что ты на меня сердишься?

Я глянул на нее удивленно.

— Я? Сержусь? Это ты, наверно, сердишься.

Тогда удивилась Наталка.

— А я-то за что должна на тебя сердиться?

— За двойки, которых у меня целых две! — выпалил я. — Класс подвожу…

Наталкины глаза широко раскрылись, заиграли веселым блеском. Она громко, на весь погреб, рассмеялась:

— За это, конечно, сержусь! — и выбежала из погреба.

Когда я выскочил за ней с корзиной в руке, Наталка уже подбегала к саду.

На перемене, перед последним уроком, к школе подкатил на велосипеде наш сельский почтальон дядя Тимоша. Он был такой огромный, что велосипед под ним казался игрушечным. Что делать — никакой другой работы дядя Тимоша выполнять не может, потому что над сердцем у него застрял осколок снаряда, и этот осколок угрожал ему ежечасно.

Но почтальон не обращал на это никакого внимания, всегда был весел и бодр. Все мальчишки из Паляничек любили его. Он был для нас настоящим героем…

Дядя Тимоша подкатил к школе, поставил велосипед у крыльца и начал отвязывать от багажника большущий сверток в желтой бумаге, перевязанный шпагатом.

Мы обступили почтальона со всех сторон:

— Что это вы привезли?

— Посылка какая-то, книжки, должно быть, — ответил дядя Тимоша. — Из Киева.

«Посылка так посылка, — подумали мы. — Директору, наверно, или завучу».

И разошлись.

Когда со школьного крыльца к нам на спортплощадку долетел звонок, оповещая об окончании последнего урока (была физкультура), и мы хотели бежать в класс, Петр Степанович попросил нас никуда не расходиться — сейчас сюда придут все старшие классы и состоится сбор.

Мы засыпали его вопросами: какой сбор?

Петр Степанович ответил, что выступит директор, а что он скажет, скоро узнаете.

За несколько минут возле нашего класса выстроились шестой, седьмой и восьмой. Пришли классные руководители, пионервожатая Нина и Мефодий Васильевич. Нина несла с собой стул, а директор — ту самую посылку. Только она была уже развязана. Положив посылку на стул, Мефодий Васильевич сказал:

— Дорогие ребята, вы, должно быть, хорошо помните встречу с писателями, которая состоялась в начале сентября. Так я говорю?

— Та-а-а-ак! — дружно откликнулись мы.