Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 48)

А внизу подпись: «Юные лесоводы».

ГЛАВА VII,

почти полностью посвященная Юрке Тарадайко

Если б я был писателем, я, конечно, знал бы, что про меня думает Юрка Тарадайко, потому что писатели знают о своих героях все. Даже что им снится. Я же про Юрку ничего не знал. Догадывался только, что дуется он на меня. После сбора отряда, на котором я извинился перед ним, прошло уже много дней, а Юрка все не разговаривал со мной, старался не замечать. И когда мы писали письмо звену Олега, он только ехидно усмехался: валяйте, мол, валяйте, выйдет из этого тот же пшик, что и из письма министру. Я не утверждаю, что точно так он думал, но приблизительно, наверно, так.

Неохотно ходил Юрка и расставлять щиты в лесу.

Но на него никто не обращал внимания.

Может быть, он сердился из-за того, что изменила к нему отношение Наталка Лебедь. До того отрядного сбора она иногда шутила с ним, объясняла ему уроки, а если что-нибудь ей нужно было от него, то называла его «Юрок» или «Юра». А теперь все больше стала обращаться ко мне: «Жайворон да Жайворон», а иногда и «Филипп».

Чудило этот Юрка! Кто же виноват, что она так. А мне все девчонки одинаковы. Что она, что Галка, что Светка. Или, может, это из-за отметок? Юрка заработал две тройки, а я четверку и пятерку. Может, он мне просто завидует? А то, что я двойку из-за него получил, он забыл? Да и пятерку мне поставили по физкультуре за прыжки в длину. Что же тут такого, если у меня ноги длиннее всех в классе?

А в общем, это не дело. Сидим за одной партой, а как чужие. Ну погорячился я, ну стукнул, но ведь потом извинился. И зло у меня на него уж давно прошло, а он все дуется. Вот чудо в перьях. Но наконец и мы с Юркой помирились. Только давайте по порядку.

В следующее воскресенье после того, как расставили щиты, мы всем классом вместе со старшей пионервожатой вышли, в лес на санитарную уборку.

Задание было такое: внимательно осмотреть ближайшие к опушке поляны и тропинки и, если попадутся стекла или консервные банки, — закапывать в землю. Мы прихватили с собой саперные лопатки.

С девчонками пошла вожатая, а с нами остался лесник. Был он, как всегда, в кирзовых сапогах, в форме и с ружьем за плечами. И, как всегда, шутил:

— Ну, гвардейцы, за мной шагом марш!

При каждой встрече Антон Антонович называл нас по-разному: орлы, партизаны, герои, сорванцы, футболисты или еще как-нибудь.

Нам это нравилось. И еще нравилось, что Антон Антонович знал в лесу каждое дерево, названия всех трав и цветов, птиц и зверей, умел читать звериные следы, определять возраст деревьев, предсказывать погоду. И так интересно рассказывал об этом — заслушаешься.

Мы пошли гурьбой за лесником, и, улучив момент, я спросил, не видел ли он того самого лося, у которого мы с Васьком склянку из ноги вынули.

— Видел, — сказал Антон Антонович. — Недавно встретился мне в десятом квартале. Хромает еще. Передавал вам привет.

Все засмеялись. Только Юрка молча плелся позади, безразличный и какой-то сонный.

На широкой просеке, что вела в глубь леса, как золотисто-зеленый коридор с голубым потолком неба, Антон Антонович остановился.

— Отсюда и начнем, друзья мои, — сказал он. — В этом квартале больше всего полян. Осмотрите их внимательно и сделайте все, что нужно. Идите по двое, чтоб веселей было, пара от пары недалеко, перекликайтесь, чтоб не заблудиться, а я наведаюсь в питомник и встречу вас на соседней просеке.

Он сам разделил нас на пары и велел двигаться.

Я оказался в одной паре с Юркой.

Пошли на некотором расстоянии друг от друга. Мне не хотелось первым окликать Юрку. А он молчал.

Через несколько минут слева от меня прозвучало:

— Фи-и-и-ли-и-ип… Ка-а-а-ак вы-ы-ы та-а-а-ам? Ого-го-го-го! — Это был Толик Дума.

Я ответил, что вспугнули медведя, а так все в порядке.

Услышав нашу перекличку, отозвались Васёк Рябоконь, Степан Муравский и другие. Однако скоро голоса стихли. Должно быть, началась работа.

Я же пока ничего не нашел: ни банки, ни склянки. Ни одной поляны не попадалось на пути.

Вот досада, куда они подевались? Ведь Антон Антонович говорил, что в этом квартале их много.

Иду между деревьями, отвожу руками ветки, чтоб не хлестали в лицо, и время от времени поглядываю вправо на Юрку. Может, он на что-нибудь наткнулся. Серенький его картузик то исчезал за кустами, то появлялся вновь.

Но наконец я набрел на поляну. Небольшая, круглая, как зеленое блюдце, вся залитая горячим солнцем, наполненная запахами трав. Здесь было много папоротника и каких-то желтых осенних цветов. Не поляна, а сказка. Любуйся — не налюбуешься, дыши — не надышишься.

Утерев рукавом вспотевший лоб, я быстро прошелся по поляне несколько раз, заглядывая под каждый куст, но нигде ничего не заметил. Должно быть, сюда или никто не заходил, или только настоящие друзья леса.

Сколько я задержался на этой поляне, не знаю. Но когда снова нырнул в чащу, то Юрки нигде не было.

«Наверное, ушел вперед, — решил я и ускорил шаг. — Еще подумает, что я нарочно отстал».

Шел быстро, только лопата звенела по веткам да шелестели кусты. Прошел уж, наверное, метров триста, а Юрки все не было. Тогда в голове мелькнула мысль: «А может, он меня бросил? При Антоне Антоновиче не посмел и решил это сделать тайком».

Я стал себя успокаивать. Ну и пусть, обойдусь без него. В конце концов, не обязательно идти вместе. И стал звать Толика Думу.

— Ого-го-го-го-го-го-о-о-о… — послышалось в ответ, будто из глубокой ямы.

Значит, ребята ушли далеко. Нужно торопиться. Но тут же подумал: «А вдруг Тарадайко заблудился или ногу подвернул?»

Иначе б я его уже догнал. Надо еще покричать.

— У-у-ра-а-а-а… — ответило мне эхо.

Крикнул еще раз и еще. Тихо. Как сквозь землю провалился! Или не хочет отзываться?

«Ну уж сейчас найду и прямо скажу — нечего из себя корчить обиженного», — решил я и, отсчитав тридцать метров вправо — мы шли на таком расстоянии друг от друга, — вернулся назад.

Юрку нашел минут через пять. Он лежал скорчившись и тихо ойкал.

Я склонился над ним:

— Что с тобой?

— Живот… — простонал он. Лицо его было бледным, на глазах слезы. — Болит… внизу… Не могу идти…

— Чего ж ты мне не крикнул? Вернулись бы назад.

Юрка, кривясь от боли, сказал, что боль в животе не давала кричать. У него еще с утра началось, но он думал — пройдет, и никому о том не сказал.

— Ну и зря. Что же теперь с тобой делать?

Юрка виновато хлопал глазами.

— Полежу малость, может, пройдет. Я покачал головой.

— А если нет? Если у тебя что-нибудь такое… Может, надо скорей в больницу?

Услышав про больницу, Юрка побледнел.

— Нет, нет, что ты! Я сейчас встану и пойду, — он сперва сел, а потом, держась за живот, стал подниматься.

Я помог ему встать.

Но, ступив шагов пять, Юрка снова сел, а потом лег, держась за живот руками.

— Нет, не могу, — прошептал он.

Придется нести, решил я. Нести до просеки, где ждет Антон Антонович. Он что-нибудь придумает.

— Не донесешь, — сказал Юрка. — Я тяжелый. Лучше зови хлопцев, пусть придут и помогут.

— Донесу, — бодрился я. — А звать — пустое дело. Они уже далеко. С тобой нужно спешить.

Юрка обнял меня за шею, и я поднял его на руки. Идти было тяжело. Мешали ветки, цепляясь со всех сторон. Пройдя шагов сто, я запыхался, пот заливал мне глаза, ноги подламывались.

— Оставь меня и беги за хлопцами, — просил Юрка. — Один не донесешь.

— С передышками донесу, — упорствовал я. — Давай садись мне на закорки.

Нести на спине мне было удобнее, но Юрка сказал, что ему больно. Я снова взял его в охапку и, напрягая силы, пошел по узенькой тропинке.

С каждым шагом Юрка становился все тяжелее, а тропка делалась все у́же и, казалось, вот-вот совсем исчезнет или заведет в такую чащобу, из которой не выбраться.

Тогда я стал воображать, что Юрка легкий-легкий, как пушинка, и его ничего не стоит нести, что тропка впереди становится все шире и шире и через десяток-другой метров выведет на солнечную просеку, где нас ждут ребята и Антон Антонович.