Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 15)

И мы начали рассказывать разные истории. Я рассказал целый ковбойский фильм, а Славко о том, как однажды враги порвали всемирно известному скрипачу Паганини все струны, кроме одной, но он все равно сыграл на одной струне. Тогда Митько поинтересовался, мог бы Славко, если б враги испортили ему весь аккордеон, кроме одной клавиши, сыграть на одной клавише. Славко сказал, что на такие дурацкие вопросы он не отвечает.

— Если так, — обиделся Митько, — я тебе свою историю не расскажу. А она у меня очень интересная. Можно даже без преувеличения утверждать, что ваши рассказы — ничто в сравнении с моим.

Славко очень заинтересовался и стал просить Митька рассказать. Но Митько притворился, что спит, и захрапел. А когда Славко перестал просить, перестал и храпеть.

В лагере царила тишина. Тусклый лунный свет пробивался сквозь щелочку у входа.

Я уж было закрыл глаза, когда услышал шепот Митька:

— В одном черном-пречерном лесу была черная-пречерная поляна. И на этой черной-пречерной поляне стоял черный-пречерный за́мок…

Я эту историю слышал уже раз сто — Митько никогда не упускал возможности поделиться ею с кем-нибудь в любой ситуации. Единственное, что нужно было для этого, — темнота. Такая темнота, как сейчас, вполне его устраивала.

— …стоял черный-пречерный стол, — зловеще шептал мой друг. — А на этом черном-пречерном столе стояла черная-пречерная…

Как ни странно, Славко выслушал рассказ почти до конца, только, когда Митько начал о красной руке, все-таки не выдержал и стал просить, чтоб тот умолк. Митько порассказывал еще немного, а потом замолчал. Я задремал, но спустя некоторое время проснулся от дикого визга. Оказалось, что Митько подполз к Славку и схватил его за ногу.

Славко сидел на кровати и грозил, что завтра обо всем расскажет вожатой. Митько оправдывался, что он просто пошутил, и просил, чтоб Славко не рассказывал.

— Просто ты мне сразу понравился, — объяснил он. — А если мне человек нравится, то мне хочется с ним пошутить… А если мне с кем-то не хочется шутить, то так и знай — этот человек меня не интересует.

А Славко говорил, что он знать ничего не хочет и что ему все равно, с кем там Митько шутит, но чтоб с ним так не шутил. Он опустился на пол, полез под кровать и вытащил оттуда аккордеон.

— Ты это зачем? — удивился Митько.

— Я вспомнил, что сегодня не играл, а мне надо упражняться каждый день, — объяснил Славко.

— Так ведь уже поздно!

— Раз для твоих глупых шуток не поздно, — ответил Славко, — то для музыки и подавно. Я тихонько, никто и не услышит. Все равно ты спать не даешь.

Сначала он сыграл, как сам объявил, гамму до мажор, потом ре мажор. Митько сказал, что он мажорные гаммы знает как облупленные, потому что на уроках пения весь класс их поет, и что Славкины гаммы не то что с мажором, а и с гаммами ничего общего не имеют.

— Это тебе ради таких гамм надо было тащить сюда аккордеон? Я думал, ты Баха будешь играть или «битлов».

— Так темно же, — оправдывался Славко. — Клавишей не видно.

— А не видно, так и не играй.

Но Славко не послушался и объявил ми мажор.

Однако ми мажор он сыграть не успел, потому что прибежал начальник лагеря.

— Это опять ты, Омельчук? — зашептал он, хотя, как мне казалось, ему хотелось кричать. — Чтоб завтра и духу твоего не было в лагере. Сам, сам отвезу тебя домой и собственноручно передам родителям!

— Ну вот, снова Омельчук… — заканючил Митько. — Всегда Омельчук! Я сплю давно! Разве я виноват, что ему среди ночи играть захотелось?

— Странно! — сказал начальник лагеря, увидев Славка. — Это ты решил играть?

— Ага! — сознался тот. — Мне надо упражняться каждый день, а сегодня, выходит, я день пропустил.

— Ну ничего, — утешил его начальник лагеря. — Завтра поиграешь вдвое больше, чем обычно. А сейчас — спать!

— Ты смотри, — заговорил, погодя, Митько. — Ему ничего, а мне — так из лагеря…

Он еще немного побормотал, а потом замолк и засвистел носом. Славко дышал глубоко, и я понял — он тоже спит.

Я же заснуть не мог — все время ворочался с боку на бок и сердился на Митька со Славком. «Это ж надо, — думал я, — не давали человеку покоя, разговаривали, бегали по лагерю, визжали, играли на аккордеоне, а теперь спят как убитые. А ты тут мучайся бессонницей в юные годы».

И вдруг я услышал во дворе чьи-то шаги. Собственно говоря, если б это были  п р о с т о  шаги, то ничего необычного или страшного в них не было бы. Но это были  н е  п р о с т о  шаги: какие-то осторожные, крадущиеся, это я понял сразу. Шаги приблизились к нашей палатке, миновали ее и стали удаляться.

«Может, вор? — промелькнула мысль. — Или какой-нибудь бандит?» И тут я почему-то вспомнил рассказ Митька о красной руке. Не могу сказать, что от этого мне стало легче. Я укрылся с головой, но стало еще страшнее — казалось, что тот, кто ходит по двору, войдет в палатку и начнет душить своей красной рукой. Я побыстрее высунул нос наружу: едва слышные шаги снова приближались.

Я быстро надел сандалии, разбудил Митька и Славка. Сперва Митько рассердился, но когда узнал, что по лагерю кто-то бродит, обрадовался.

— Ха-ха, — сказал он. — Я знаю, чем это дело пахнет. Кто-то узнал, что открытие лагеря задерживается на два дня, а стало быть, тут почти никого нет, и решил воспользоваться случаем и что-нибудь украсть.

— Что тут можно украсть? — удивился Славко.

— Ну, если б я был вором, сказал бы, — ответил Митько. — Мало ли что? Может, кровать или тумбочку.

— И тащиться с ними через лес?

— И совсем необязательно, — заверил Митько. — Я читал, что некоторые воры закапывают краденое неподалеку от места преступления, а когда эту вещь уже перестают искать, выкапывают и спокойненько несут домой.

— Что ж, он станет кровать среди ночи закапывать?

— Да откуда я знаю! Чего ты ко мне прицепился? — рассердился Митько. — «Что да почему»! Что я, грабитель какой? Надо поймать его с поличным.

Славко испугался и сказал, что не пойдет с нами ловить, а останется в тылу, то есть в палатке.

— Это на всякий случай, чтобы я мог рассказать, как все было.

— Это на какой же такой случай? — спросил Митько.

Но Славко не ответил, потому что неподалеку снова послышались таинственные шаги, и схватил меня за руку.

— Не надо, ребята, — зашептал он. — Пусть себе ходит. Какое вам до этого дело?

Но я высвободил руку, и мы с Митьком выскользнули в ночь.

Мы выскользнули в ночь до ужаса темную, неестественно тихую. Я даже не представлял, что в нашем лагере может быть так тихо. Еще несколько часов назад все вокруг кипело: визжали пилы, стучали молотки, звенели ведра, топали ноги, звучали голоса. Сейчас лопаты, носилки, доски немо лежали, ожидая утра, ожидая той поры, когда снова оживут — зазвенят, заговорят, запоют в наших руках.

Но до утра было еще далеко. Уставший от трудового дня лагерь спал. Не спали только мы с Митьком, может, не спал в «тылу» Славко, не спал еще кто-то — ходил только что по лагерю, крадучись, словно вор, прячась от людей. Но кто?

Где-то за нашими спинами приглушенно звякнуло.

«Около столовой», — уловил я.

Настороженно вглядываясь в темноту, мы направились к столовой, но не прямо по аллейке, а мимо умывальников. Возле столовой никого не было.

— Может, он заметил нас и убежал? — спросил Митько, но тут я увидел фигуру, которая двигалась по аллейке назад к нашим палаткам, неся в руках что-то тяжеленькое.

— Оно, — сказал я.

Неизвестный шел не спеша.

— Ишь, — сказал Митько, — уже что-то подцепил. Я же говорил. — Потом помолчал и решительно добавил: — Будем брать!

— Что брать? — не понял я.

— Его брать. Вперед!

Мы старались ступать как можно тише, и неожиданно я услышал, а может, мне это только показалось, что незнакомец всхлипнул. Вот он словно шмыгнул носом…

— Митя, — начал было я, но тут мы увидели, что наперерез незнакомцу бросилась какая-то тень.

— Их тут двое! — вскрикнул Митько.

И вдруг громкий вопль разорвал тишину.

— Сдавайся! — закричал басом Митько. — Руки вверх! Окружай их, ребята! Бери в кольцо! Собаку спускай!

Я понял, что книжки о пограничниках нашли в Митькиной голове надежное пристанище.

Две фигуры перед нами так и замерли на месте.

— Не спускать их с прицела! — не унимался мой друг. — Ни с места! Стреляю без предупреждения!