Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 101)
ТРИ ПИСЬМА
Прошло полдня. За это время ловкая рыба сдернула с Витиных крючков не одного червяка и кузнечика постаскивала, но и многим рыбешкам пришлось навсегда распрощаться с родной стихией — среди них и головастому, с мраморно-серым брюхом сомику, который сейчас лежал на берегу в лужице и сердито шлепал хвостом, разбрызгивая последнюю воду. Многим клешневатым ракам пришлось, несмотря на отчаянное сопротивление, оставить подводные норки и явить белому свету свою неуклюжесть. За это время Таня успела сделать набросок пейзажа, успела нарисовать Витю (ему пришлось узнать, что такое позирование: сначала было приятно, а потом тело задеревенело, а поднятая рука с удилищем нестерпимо заболела), успела искупаться и облазить весь берег, успела потерять и найти свои сандалии.
— Ах вы нехорошие! — корила она их, вытряхивая песок.
Из сандалий выпал неуклюжий жук. Понаблюдав, как он, смешно пятясь, зарывался в песок, Таня встала. И тут увидела вдали острую верхушку какого-то ажурного сооружения, возвышавшегося над зубчатой стеной сосен.
— Витя… — начала она вкрадчиво и умоляюще.
Съедены вареники с вишнями, закопана рыба в мокрый песок (чтобы не испортилась и чтобы коршуны да вороны не разворовали), брошен последний взгляд с песчаного бугра на Черторый, где в это время чайка, спикировав на воду, демонстрировала, как следует хватать разиню верховодку, и вот они уже бредут через луг, по пояс в траве, держа курс на вышку.
На зеленом пригорке стоят суровые аисты в черно-белых жилетках. Двенадцать птиц. Один чистит перья. Сунув пальцы в рот, Витя свистит. Аисты поворачивают к нему клювастые головы. Потом не спеша отлетают метров на тридцать и опускаются на болотистую низину.
— Смотри, как садятся, — говорит Таня. — Они выставляют вперед ноги. Словно самолеты выпускают шасси.
Приземлившись, аисты сразу же деловито бьют клювами между кочек — охотятся на лягушек.
Кусты обступают луг и наконец вовсе поглощают его.
Непроходимо. Хлюпает под ногами жижа. Кивает рогоза коричневыми головами, окруженная зелеными мечами листьев.
Пур-рр! — взлетела утка. Где-то поблизости ее гнездо.
Витя сунулся было поискать — провалился по пояс в скрытую травой трясину.
Они давно уже потеряли из виду вышку, шли наугад, а заросли никак не хотели кончаться, казалось, из них не выбраться.
Но вдруг земля круто пошла вверх, болото кончилось, ольшаник сменили сосны. Витю и Таню окутал запах сухой хвои и муравейников; над головами лениво заворковали горлинки. Прямо перед ними была узкая просека — щель в стене сосен, — и в конце ее, на горе, маячила вышка.
И они начали подниматься, скользя на опавшей хвое, раздвигая веер папоротников, обходя удивительные цветы: фиолетовая кисточка, отороченная понизу желтыми лепестками, — ломая сухой валежник.
И вот на крохотной полянке, усеянной желтым песком, — бревенчатая острая пирамида, вонзившаяся в небо.
— Будто космическая ракета, да, Витя?
Внутри пирамиды — двойная лестница.
— Сними сандалии, — сказал Витя. — И не смотри вниз.
— А ты не командуй!
Напряженные руки цепко хватаются за перекладины. На мгновение останавливаясь, Витя поглядывает вниз. Таня подымается следом. «Не боится», — тепло думает он. И хватается за следующую перекладину.
Голова уперлась в круглый дощатый потолок. В нем — люк. Крепко вцепившись в лестницу левой рукой и обхватив ее обеими ногами, Витя правой рукой, поднатужась, поднял крышку — и он уже на крохотной круглой площадке, огражденной перилами. Он наклоняется над люком и встречается с огромными от страха и восторга глазами. Витя подает руку Тане.
Неуверенно, чувствуя легкое головокружение, они распрямляются — прямо перед ними неожиданно открывается громадная ширь присновской поймы, коричневатой от обожженных солнцем трав. С голубыми полосами реки, которые причудливым пунктиром определяли ее извивающееся русло. С окнами озер. С ярко-зелеными островками болот. А на юг, на север и на восток необозримо — лес. Только кое-где разбросаны белые кубики — хатки лесных деревень.
Здесь не гудели комары и оводы, не шуршали змеи, здесь не было затхлого болотного духа, хмурые дебри не заслоняли горизонт — все это осталось далеко внизу, здесь был только ветер. И огромное небо, в голубой бездне которого крошечный самолет тянул снежно-белую ленту. И солнце. И рядом с Витей стояла девочка, и ветер раздувал ее волосы, и глаза ее нестерпимо синели.
— Ой, — сказала Таня и схватилась за Витину руку, — как раскачивается эта вышка… Или это голова кружится? Лучше я сяду.
Она села. Закрыла глаза.
— Словно в самолете летишь. Даже слышу, как моторы гудят.
Витя тоже слышал. Звук приближался. Из-за леса вынырнула «пчелка». Она с грохотом пронеслась над головой.
Таня помахала ей рукой.
— Такая малютка… Папа называет ее «карманным самолетом». Ты как считаешь, нас заметили?
— Наверное.
— Вот, думают, два чудака сидят. А ты на самолете летал?
— Нет…
— А я летала. Много раз. К папе в Москву, когда он там в академии учился. — Таня обхватила колени руками. — Ему без нас там было скучно. Я целый год жила у него в общежитии. Зайцем. Папины друзья называли меня «маленькой хозяйкой большого дома». Это еще в пятом классе было.
— А сейчас вы где живете? В Чернигове?
— Нет, в Киеве. Смотри, какая бабочка!
Огромный махаон, покружив вокруг вышки, полетел прочь. Витя проводил его взглядом.
— Ты почему молчишь?
— А что мне говорить? — Витя пожал плечами.
— «Что, что»! Сказал бы по крайней мере: «Какая хорошая бабочка».
— Еще чего! — ему стало смешно.
— Фу! Грубые все же вы, мальчишки.
Таня сокрушенно вздохнула и поднялась. Погладила круглую колоду, насаженную на столб посреди площадки, — подобие миниатюрного столбика. Прищурившись, взглянула на Витю.
— Хочешь, я тебе что-то расскажу? — Голос ее стал загадочным и торжественным. — Но ты об этом никому… Обещаешь? Нет, ты дай честное слово. В прошлом году мы с папой плыли в Днепропетровск. На пароходе был один летчик. Такой высокий и красивый. Со шрамом на подбородке. Волосы седые. Он поседел, когда сажал во время аварии самолет. Он часто играл с папой в шахматы. Когда приходил к нам в каюту, всегда приносил мне цветы. Представляешь: на корабле — и цветы. И где он их брал? Однажды он захотел и со мной сыграть. И проиграл. Нарочно. Я разозлилась. Страшно не люблю, когда мне подыгрывают. А когда мы сходили с папой в Днепропетровске, он на прощанье подарил мне букет тюльпанов. Больших-больших… И хотел поцеловать мне руку. Но я не разрешила. Я записала себе в дневник: «Я не разрешила, чтобы он не подумал обо мне плохо…» Тебе неинтересно? — вдруг спросила Таня, заметив, что Витя высматривает что-то внизу.
— Почему… интересно.
Он смотрел на зубцы сосен и чувствовал, как в нем зарождается глухая неприязнь к тому незнакомому летчику, который поддавался Тане в шахматы и дарил ей цветы.
— Витя, а ты… конечно, ты можешь не отвечать, если не хочешь… скажи…
— Что?
— Ты дружишь с кем-нибудь… ну, с девочкой?
Витя ожидал любого вопроса, только не такого неприятного. Ему не хотелось отвечать.
Неровно, как будто подпрыгивая на невидимых воздушных рытвинах, мимо вышки пролетела птица. В лесу закуковала кукушка.
Таня лукаво поглядывала на Витю. Он начал краснеть. Наверное, она подумала, что он с кем-то дружит, но не хочет об этом сказать. Витя заставил себя энергично покачать головой. Нет!
Кукушка умолкла, зато удод начал жаловаться: «Худо тут, худо тут».
Перед тем как спускаться, Таня предложила оставить записку.
— Или нет. Лучше напишем друг другу письма. И спрячем в эту щель. Здесь даже дождь не достанет. А на следующее лето я снова приеду в ваше село. И мы поднимемся сюда и прочтем: ты — мое письмо, а я — твое. Правда, здорово?
Взяв карандаш, Витя задумался. То, что ему хотелось бы написать, он не осмеливался даже мысленно сказать, потому что ему казалось, что тогда Таня сразу догадается. Есть же там всякая телепатия… Что же тогда написать? Может, какую-либо «хохму»? Он вдруг вспомнил глупое присловье Кузьменковой Сони «Привет тебе в шляпу». И написал: «Привет тебе в шляпу от старого летчика».
Когда они оказались внизу, Таня, откинув со лба прядь волос, подозрительно взглянула на Витю.
— Э, а ты не поднимешься раньше? Не смей! — Она погрозила пальцем. — Поклянись, что не сделаешь этого. А теперь пойдем. Что, снова через болото? — Она поежилась: — Бр-р-р!
— Нет, пойдем лесом.
— А рыба?
— Я вечером съезжу на велосипеде и заберу.
На лесном хуторе они выпили воды. Родниковая вода была кристально-чистая и на вкус жесткая.
Хутор — несколько хат. Безлюдно, только в одном дворе на лавочке, скрестив руки, неподвижно сидела коричневолицая бабка в широкой юбке, в вышитой белой рубахе, в чепце. На огороде бродили гуси, увидев людей, настороженно подняли головы.
А вокруг такая вековечная тишина — даже не верилось, что где-то на земле сейчас грохочут машины, кричат люди, играет музыка. Даже соловьи, которые пели в лесу, не нарушали этой тишины.