Александр Дюма – Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2 (страница 4)

– Попробуй, – улыбнулся Жильбер.

– Хочешь, чтобы я это сделала?

– Вот именно.

– А ты знаешь, что будет, если я скажу мадемуазель, господину Филиппу и барону, что встретила тебя здесь?

– Будет все, как ты сказала. Только меня не выгонят, потому что я, слава богу, давно уже выгнан, – просто изобьют до полусмерти. А вот кого выгонят, так это Николь.

– То есть как Николь?

– Ее, ее, Николь, которой через ограду бросают камни.

– Ох, поберегитесь, господин Жильбер! – тем же угрожающим тоном предупредила Николь. – На площади Людовика XV у вас в руке был зажат лоскут от платья мадемуазель.

– Вы уверены?

– Про это господин Филипп рассказал отцу. Он еще ни о чем не догадывается, но ежели ему подскажут, может догадаться.

– И кто же ему подскажет?

– Да хотя бы я.

– Ох, поберегитесь, Николь, а то ведь может стать известно, что вы, делая вид, будто снимаете кружева, подбираете камни, которые вам бросают из-за ограды.

– Неправда! – крикнула Николь, но тут же перестала отпираться. – Разве это преступление – получить записку? Преступление – это прокрасться в дом, когда мадемуазель раздевается. Ну, что скажете на это, господин Жильбер?

– Скажу, мадемуазель Николь, что для благоразумной девушки вроде вас преступление – подсунуть ключ под садовую калитку.

Николь вздрогнула.

– И еще скажу, – продолжал Жильбер, – что если я, знающий господина де Таверне, господина Филиппа и мадемуазель Андреа, и совершил преступление, вторгшись к ней, то лишь потому, что очень тревожился о здоровье своих бывших хозяев, и особенно мадемуазель Андреа, которую пытался спасти на площади Людовика XV, причем настолько успешно, что в руке у меня, как вы только что сказали, остался клочок от ее платья. Еще я скажу, что если, вторгшись сюда, я совершил вполне простительное преступление, то вы совершили преступление непростительное, впустив в дом своих хозяев чужого человека и позволив этому чужаку укрыться в оранжерее, где провели с ним почти целый час.

– Жильбер! Жильбер!

– Вот она добродетель – я имею в виду добродетель мадемуазель Николь! Вы считаете непозволительным мое пребывание в вашей комнате, между тем как…

– Господин Жильбер!

– Так что можете сказать мадемуазель Андреа, что я в нее влюблен. А я скажу, что влюблен в вас, и она мне поверит, потому что вы имели глупость объявить ей об этом в Таверне.

– Жильбер, друг мой!

– Вас выгонят, Николь, и вместо того, чтобы отправиться вместе с мадемуазель в Трианон к дофине, вместо того, чтобы заигрывать там с красавчиками-вельможами и богатыми дворянами, чем вы не замедлите заняться, если останетесь на службе, так вот, вместо всего этого вам придется уйти к вашему возлюбленному господину де Босиру, всего-навсего капралу и солдафону. Ах, какое падение! А ведь честолюбивые устремления мадемуазель Николь заходили куда дальше. Николь, любовница французского гвардейца!

И, расхохотавшись, Жильбер пропел:

В гвардии французской Есть у меня дружок.

– Сжальтесь, господин Жильбер, – воскликнула Николь, – не смотрите на меня так! У вас такие злые глаза, они просто горят в темноте. Ради бога, не смейтесь так, ваш смех пугает меня.

– В таком случае, Николь, – повелительным тоном произнес Жильбер, – откройте мне дверь и никому ни слова обо всем, что тут было.

Николь открыла дверь, но никак не могла унять нервную дрожь: руки у нее ходили ходуном, а голова тряслась, как у древней старухи.

Жильбер преспокойно вышел первым, но, видя, что Николь собирается проводить его до калитки, решительно объявил:

– Нет, нет. У вас свои способы впускать сюда чужих, у меня свои – выходить отсюда. Ступайте в оранжерею к дражайшему господину де Босиру, который, надо думать, с нетерпением поджидает вас, и оставайтесь с ним на десять минут дольше, чем вам потребовалось бы. Пусть это вам будет наградой за вашу скромность.

– А почему десять минут? – испуганно спросила Николь.

– Потому что столько времени мне нужно, чтобы исчезнуть. Ступайте, мадемуазель Николь, ступайте. Но в отличие от жены Лота, историю которой я вам рассказывал в Таверне во время одного из наших свиданий в стогу сена, не вздумайте обернуться: это грозит вам гораздо худшими последствиями, нежели превращением в соляной столп. А теперь ступайте, прекрасная распутница, мне нечего вам больше сказать.

Николь, напуганная и буквально сраженная самоуверенностью Жильбера, который держал в руках ее судьбу, понурив голову, покорно поспешила в оранжерею, где ее ждал крайне обеспокоенный г-н Босир.

А Жильбер тем же самым путем прокрался к стене, где висела веревка, взобрался по ней, пользуясь для поддержки виноградными лозами и решеткой трельяжа, до водосточного желоба под лестничным окном второго этажа, а затем не спеша поднялся на чердак.

По счастью, на лестнице никто ему не встретился: соседки уже улеглись спать, а Тереза еще не вышла из-за стола.

Жильбер был слишком возбужден победой, одержанной над Николь, чтобы испытывать страх, когда пробирался по желобу. Более того, он чувствовал в себе силы пройти, подобно Фортуне, по лезвию бритвы, даже если бритва эта окажется длиною в лье: в конце такого пути его ждала Андреа.

Итак, он забрался в окно, закрыл его и порвал никем не читанную записку.

После этого с наслаждением повалился в постель.

Спустя полчаса пришла, держа слово, Тереза и поинтересовалась, как он себя чувствует.

Жильбер поблагодарил, но слова благодарности перемежал зевотой, как человек, умирающий от желания уснуть. Ему и вправду не терпелось остаться одному, совершенно одному, в темноте и тишине, чтобы разобраться в своих мыслях и насладиться – сердцем, разумом, всем своим существом – неизгладимыми впечатлениями этого поразительного дня.

И действительно, вскорости барон, Филипп, Николь, Босир исчезли; в памяти его осталась одна только Андреа: полунагая, подняв к голове руки, она вынимала из волос шпильки.

75. Ботаники

События, только что описанные нами, происходили вечером в пятницу, а через день после них состоялась та самая прогулка в Люсьеннский лес, предложение которой доставило столько радости Руссо.

Жильбер, ко всему безразличный, после того как он узнал о скором переезде Андреа в Трианон, провел всю субботу около чердачного окошка. Весь этот день окно Андреа оставалось открытым, и девушка, бледная и слабая, раза два подходила к нему, чтобы подышать свежим воздухом, а Жильбер, когда смотрел на нее, просил у неба только одного: знать, что Андреа вечно будет жить в этом флигеле, а он – в мансарде и дважды в день иметь возможность видеть ее, как видит сейчас.

Наконец настало долгожданное воскресенье. Руссо все подготовил уже с вечера: старательно начистил башмаки, достал из шкафа серый кафтан, легкий и в то же время теплый, чем привел в совершенное отчаяние Терезу, утверждавшую, что для подобных занятий вполне достаточно блузы или холщового балахона, но Руссо, ничего не отвечая, поступал по-своему; крайне заботливо он осмотрел наряд не только свой, но и Жильбера, в результате чего туалет последнего обогатился безукоризненными чулками и новенькими башмаками – это был сюрприз Руссо.

Был приготовлен новый холст для собранных растений; не забыл Руссо и свою коллекцию мхов, которой предназначалось сыграть некую роль.

Нетерпеливый, как младенец, Руссо раз двадцать бросался к окну посмотреть, не карета ли г-на де Жюсьё катит по улице. Наконец он увидел великолепно отлакированный экипаж, лошадей в богатой сбруе, огромного кучера в пудреном парике, стоявшего перед дверью, и бросился к Терезе, крича:

– Приехал! Приехал! – а потом стал торопить Жильбера: – Живей! Живей! Карета ждет!

– Ну, уж коль вы так любите разъезжать в каретах, – язвительно заметила Тереза, – то почему бы вам не потрудиться, чтобы иметь хотя бы одну, как господин Вольтер?

– Что такое? – буркнул Руссо.

– Вы же сами всегда говорите, что таланта у вас не меньше, чем у него.

– Я этого не говорю, слышите вы? – завопил Руссо. – Повторяю вам, не говорю!

И вся его радость испарилась, как случалось всякий раз, когда при нем произносили имя ненавистного врага.

К счастью, вошел г-н де Жюсьё.

Он был напомажен, напудрен и свеж, как весна; кафтан из плотного индийского атласа красно-сине-серого цвета, камзол из бледно-лиловой тафты, тончайшие белые шелковые чулки и золотые пряжки составляли его несколько странный наряд.

Комната сразу же наполнилась целым букетом ароматов, вдыхая который Тереза даже не пыталась скрыть свое восхищение.

– Ого, как вы вырядились! – заметил Руссо, искоса поглядывая на Терезу и мысленно сравнивая свой скромный наряд и объемистое снаряжение собирателя гербария с элегантным туалетом г-на де Жюсьё.

– Я просто боюсь, что будет жарко, – объяснил элегантный ботаник.

– А лесная сырость! Да ваши шелковые чулки, если мы будем собирать растения на болоте…

– Ну что ж, поищем другие места.

– А водные мхи – мы что же, не будем ими сегодня заниматься?

– Не тревожьтесь об этом, дорогой собрат.

– Можно подумать, что вы собрались на бал, к дамам.

– А почему бы не почтить, надев шелковые чулки, самую прекрасную из дам – Природу? – ответствовал несколько смущенный г-н де Жюсьё. – Разве такая возлюбленная не стоит того, чтобы пойти ради нее на расходы?