Александр Дюма – Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2 (страница 3)

– Да.

– В добрый час, – вступил барон. – И не будем обращать внимания на ничтожную кучку завистников… Скорей выздоравливай, Андреа, и тогда я буду иметь удовольствие самолично проводить тебя в Трианон. Это приказ ее высочества дофины.

– Да, да, батюшка.

– Кстати, Филипп, – вдруг вспомнил барон, – вы при деньгах?

– У меня их не так много, чтобы предложить вам, если у вас в них нужда, – отвечал молодой человек, – но если, напротив, вы хотите предложить их мне, то могу ответить, что мне хватает тех денег, что у меня есть.

– Да вы поистине философ, – усмехнулся барон. – А ты, Андреа, тоже философ и тоже ничего не попросишь? Может быть, тебе что-нибудь нужно?

– Я боюсь поставить вас в затруднительное положение, отец.

– Не бойся, мы ведь сейчас не в Таверне. Король велел вручить мне пятьсот луидоров… в счет будущего, как изволил выразиться его величество. Подумай о своих туалетах, Андреа.

– О, благодарю вас, батюшка! – радостно воскликнула девушка.

– Вечные крайности, – улыбнулся барон. – Только что ей ничего не было нужно, а сейчас она готова разорить китайского императора. Ну да не важно. Тебе пойдут красивые платья.

На сем, нежно поцеловав дочь, барон отворил дверь комнаты, разделявшей спальни его и Андреа, и удалился, ворча:

– Хоть бы эта чертова Николь была здесь, чтобы посветить.

– Позвонить ей, батюшка?

– Не надо, у меня есть Ла Бри, который небось дрыхнет, сидя в кресле. Спокойной ночи, дети.

Филипп тоже поднялся.

– И тебе, дорогой Филипп, спокойной ночи, – сказала Андреа. – Я изнемогаю от усталости. Сегодня впервые после несчастья я так много разговаривала. Спокойной ночи.

Она протянула молодому человеку руку, и он запечатлел на ней братский поцелуй не без некоторой доли почтительности, какую неизменно питал к сестре, после чего вышел в коридор, задев портьеру, за которой укрывался Жильбер.

Пройдя несколько шагов, он обернулся и спросил:

– Прислать тебе Николь?

– Не надо! – крикнула Андреа. – Я разденусь сама. Спокойной ночи, Филипп.

74. То, что предвидел Жильбер

Оставшись одна, Андреа поднялась с кушетки, и по телу Жильбера пробежала дрожь.

Девушка стояла и, подняв белые, словно изваянные из мрамора руки, вытаскивала одну за другой шпильки из волос; легкий пеньюар соскользнул у нее с плеч, приоткрыв изящную, безукоризненной формы шею, трепещущую грудь, а руки ее, поднятые кольцом к голове, подчеркивали совершенную округлость персей, чуть прикрытых легким батистом.

Жильбер, исполненный восторга, опустился на колени, чувствуя, как кровь бросилась ему в голову и прилила к сердцу. Ее жаркий ток бился у него в жилах, перед глазами возникла огненная пелена, в ушах раздавался неведомый лихорадочный шум; он был близок к тому отчаянному помутнению рассудка, что толкает мужчин в бездну безумия, и уже готов был ворваться в комнату Андреа с криком: «О да, ты прекрасна! Прекрасна! Но не кичись так своей красотой, потому что это я спас тебя и ею ты обязана мне!»

Андреа в это время никак не могла развязать пояс; она раздраженно топнула ногой, села на постель, словно это ничтожное препятствие исчерпало ее силы, и, полунагая, чуть наклонилась и стала нетерпеливо дергать шнур звонка.

Звон его привел Жильбера в чувство: «Николь оставила дверь открытой, чтобы слышать звонок, и сейчас прибежит сюда».

Прости, мечта, прости, блаженство! Теперь ему остается только видение, только воспоминание, вечно обжигающее воображение, вечно живущее в сердечной глубине.

Жильбер хотел выйти из флигеля, но барон, входя, захлопнул дверь в коридоре. Жильбер, не знавший об этом, потратил несколько секунд на то, чтобы ее открыть.

И только он вошел в комнату Николь, как она сама подбежала к дому. Молодой человек услыхал, как под ее ногами скрипит песок садовой дорожки. Ему хватило времени лишь на то, чтобы в темноте прижаться к стене, пропуская Николь, которая, закрыв входную дверь, промчалась через переднюю и, легкая, словно птичка, порхнула в коридор.

Жильбер прокрался в переднюю и попытался выйти.

Но дело в том, что Николь, вбежавшая с криком: «Сейчас, мадемуазель, только дверь закрою!» – не только закрыла ее, но и заперла, а вдобавок в спешке сунула ключ в карман.

Тщетно подергав дверь, Жильбер перешел к окнам. Однако все они были с решетками, и после пятиминутного обследования передней он понял, что выйти ему не удастся.

Молодой человек забился в угол, твердо решив заставить Николь отпереть дверь.

Ну а она, объяснив свое отсутствие тем, что якобы ходила закрывать рамы оранжереи из боязни, как бы ночная прохлада не повредила цветам мадемуазель, завершила раздевание Андреа и уложила ее в постель.

Дрожащий голос Николь, некоторая суетливость и не слишком свойственное ей рвение свидетельствовали, что девушка еще не оправилась от волнения, но Андреа, витавшая мыслями в безмятежных небесах, редко глядела на землю, а уж если глядела, то существа, копошащиеся внизу, представлялись ее взору чем-то вроде пылинок.

Словом, она ничего не заметила.

Жильбер, обнаруживший, что выход закрыт, сгорал от нетерпения. Он мечтал лишь о том, чтобы выбраться на волю.

Андреа отпустила Николь после недолгой беседы, во время которой Николь обволакивала ее нежностью, как и положено горничной, чувствующей за собой вину.

Она подоткнула хозяйке одеяло, пригасила лампу, подсахарила питье в серебряном кубке, поставленное, чтобы не остыло, над алебастровым ночником, самым сладким голосом пожелала спокойной ночи и на цыпочках вышла.

Выходя, Николь прикрыла стеклянную дверь.

После чего, мурлыкая какую-то песенку, чтобы создать впечатление, будто она совершенно спокойна, Николь прошла через свою комнату и направилась к двери, выходящей в сад.

Жильбер угадал намерения Николь и на миг подумал: а не лучше ли будет, если он не даст узнать себя и, воспользовавшись тем, что Николь откроет дверь, внезапно выскочит из дома; однако в таком случае, не узнав его, Николь примет незнакомца за вора, закричит, и тогда он не успеет добежать до веревки, а если и добежит, все увидят, как он поднимается по ней наверх; это же означает, что будет открыто его убежище, произойдет скандал, причем громкий: уж Таверне-то, так мало расположенные к бедняге Жильберу, поднимут страшный шум.

Разумеется, он разоблачит Николь, ее прогонят, но и что из того? Получится, что Жильбер навредит ей без всякой для себя пользы, просто из мстительности. Но Жильбер был не настолько глуп, чтобы получить удовольствие только оттого, что он отомстил; для него месть без всякой пользы была не просто дурным, но, более того, дурацким поступком.

И когда Николь подошла к выходу, где ее поджидал Жильбер, он внезапно вышел из темноты, в которой укрывался, и предстал перед девушкой в свете заглядывающей в стекло луны.

Николь вскрикнула, но она приняла Жильбера за другого и, оправившись от испуга, укоризненно произнесла:

– Это вы? Как вы неосторожны!

– Да, это я, – тихо ответил ей Жильбер. – Но только не кричите, когда поймете, что я – не тот, за кого вы меня принимаете.

На сей раз Николь узнала его.

– Жильбер! – воскликнула она. – Боже мой!

– Я же просил вас не кричать, – холодно заметил ей молодой человек.

– Что вы здесь делаете, сударь? – возмущенно спросила Николь.

– Вы только что назвали меня неосторожным, – все так же невозмутимо продолжал Жильбер, – а меж тем сами ведете себя крайне неосторожно.

– Вот это верно. Ну зачем я сдуру спросила вас, что вы здесь делаете!

– Что я делаю?

– Вы пришли подглядывать за мадемуазель Андреа.

– За мадемуазель Андреа? – спокойно переспросил Жильбер.

– Да, вы ведь влюблены в нее, но, к счастью, она вас не любит.

– Действительно?

– Поберегитесь, господин Жильбер! – с угрозой произнесла Николь.

– Поберечься?

– Да.

– И чего же?

– Как бы я вас не выдала.

– Ты?

– Да, я. И тогда вас выгонят отсюда.