Александр Дюма-сын – Исповедь преступника (страница 15)
А про себя я решил: «Если прислуга спит, поеду!»
От каких пустяков зависит иногда судьба человека.
Прислуга еще не ложилась… Я отдал письмо г-ну Мерфи и вздохнул с облегчением, точно избавился от тюрьмы. Я отговорился спешной работой, которую обязался будто бы окончить к первому сентября.
— Поработаю еще часа два! — сказал я жене.
— Отлично! — весело отозвалась она. — Поработаем, и если г-н Мерфи вздумает сам нагрянуть, чтобы убедить тебя ехать, то увидит, что ты не солгал! Если же он будет очень настаивать, поезжай завтра! Право неловко, он столько раз приглашал тебя!
— Так и решим: если он сам явится — поеду, делать нечего.
И, успокоив свою совесть, я принялся рисовать сюжет предполагаемой статуи. Иза все время сидела со мной, внимательно следя за рисунком и нежно целуя меня при каждом удобном случае.
Г-н Мерфи не приехал уговаривать меня. В первом часу я прошел к себе в комнату; Иза ушла в свою.
Спал я плохо в эту ночь и, поднявшись на рассвете, тихонько уселся за работу.
XXXVI
В шесть часов утра Иза тихо отворила дверь своей спальни, выходившую в мастерскую.
Я сидел за большой группой, и она видеть меня не могла; я же отлично разглядел ее в зеркало, висевшее по левую сторону в наклонном положении. Волосы ее были распущены; в рубашке и юбке, она кралась вдоль стены, держа что-то в одной руке. Глаза ее тревожно глянули на дверь моей комнаты.
«Не ко мне ли она идет?» — пронеслось у меня в голове. Но она неслышными шагами проскользнула мимо моей двери и направилась к передней.
— Куда ты, Иза? — окликнул я ее.
Она вскрикнула от испуга, точно увидала привидение, и, вся дрожа, прислонилась к стене, чтобы не упасть. Лицо ее покрылось страшной бледностью, руку она прижала к сердцу.
Я подбежал к ней — но она уже оправилась.
— Ах, как ты испугал меня! — прошептала она, отирая со лба холодный пот. — Ты можешь убить меня такими шутками!
Принужденная улыбка, нежное пожатие руки, чтобы доказать, что она прощает «мою шутку»…
— Да куда же ты шла? — спросил я опять.
— Я шла к Нуну… (кормилица Феликса). Вдруг, сама не знаю почему, я встревожилась насчет маленького.
— А письма в руках? — продолжал я.
Она небрежно взглянула на них, как будто припоминая ничтожную подробность.
— Написала два письма… Спать не хотелось… Одно маме, которая хотела обедать со мной, если ты уедешь… ну, я пишу, чтобы не приходила. Тебе скучно с ней. А другое (она прочла адрес, как бы вспоминая, кому она писала)… — другое модистке… новой, рекомендованной мне недавно. Хотела приказать Нуну опустить их в ящик… Она ведь рано гуляет с Феликсом. Возьми, пожалуйста, оба письма, прикажи отправить их. Я до сих пор не могу оправиться от испуга! Вся дрожу… Глупые нервы! Не надо так пугать меня, дружок мой!
Она опустила голову мне на плечо и игриво прибавила:
— В наказание за мой испуг вы потрудитесь уложить меня, милостивый государь… и убаюкивать до тех пор, пока я усну! Я плохо спала и намеревалась снова лечь!
Я бросил письма на стол, взял Изу на руки и отнес в ее спальню.
— Ты хорошо сделал, что остался! — шептала она любовно. — Мне было бы скучно без тебя! Ты меня любишь?
Когда я уходил из ее комнаты, она томно сказала:
— Не забудь письма! Мы проведем сегодняшний день вдвоем… Если Нуну ушла гулять, отдай письма горничной!
Скажите по совести, друг мой, мог ли я иметь какое-либо подозрение? Не вмешайся судьба — я и до сих пор остался бы в невинном заблуждении, что эти письма ничего особенного в себе не содержат!
Как Иза знала меня! Как она была уверена в моем ослеплении, в моей идиотской доверчивости!
Я пошел в комнату Нуну с намерением поцеловать сына и отдать няньке письма.
Но оказалось, что они ушли гулять.
Я позвал горничную. Лакей сказал мне, что она только что вышла. Я выглянул в окно — но ее не было видно.
Утро было прекрасное; я наскоро оделся, взял хлыст, крикнул собаку и, захватив письма, вышел. Пройдя несколько шагов, я встретил возвращавшуюся горничную.
— Барыня велела послать вас опустить письма, — сказал я ей, — но вас не было. Передайте ей, что я сам занесу письма по адресатам, погода так хороша, что моей собаке захотелось совершить прогулку!
Я шутил! На сердце было весело и легко! Говорите после этого о предчувствиях! Привратнику графини я отдал одно письмо; потом направился на улицу d’Areco, куда адресовано второе письмо. Почему, в самом деле, не сходить мне самому к этой модистке, г-же Генри, и не выбрать для Изы какой-нибудь хорошенький подарок?
— Здесь живет г-жа Генри? — обратился я к привратнику, дойдя до означенного дома под № 12.
— Такой нет у нас! — грубо отрезал привратник.
— Как нет? № 12… Ведь это № 12?
— Да. Но никакая г-жа Генри тут не живет.
— Модистка! — настаивал я.
— И модисток у нас нет! — презрительно ответил привратник.
— Есть, есть! — раздался вдруг голос из комнатки. — Ты не знаешь… Она в деревне. Если письмо к ней, давайте.
В разговор вмешалась жена привратника и высунулась в окошко.
— Письмо ваше будет передано, не беспокойтесь, — прибавила она, вероятно, принимая меня за посланного.
Между тем от меня не ускользнуло изумленное выражение лица самого привратника, а затем движение плечами его жены, словно означавшее: «Молчи! Это наше дело!»
Внезапная мысль, как молния, пролетела в моей голове… Страшное, невероятное подозрение зародилось у меня, и я припомнил первое анонимное письмо.
Между тем женщина протянула руку за письмом, но я спрятал его в карман.
— Завтра я зайду опять.
— Напрасно. Вам ведь не приказано передать письмо в собственные руки?
— Все равно, я зайду.
— Мне что! Как хотите.
Я вышел на улицу. Лихорадка била меня, ноги похолодели, голова горела — я принужден был прислониться к стене. «Господи, не дай, чтобы «это» было!» — молился я как в бреду…
Дрожащими руками вскрыл я конверт и прочел:
Без подписи.
Я снова вошел в подъезд. Женщина, эта отвратительная женщина, помогавшая обманывать меня за известную плату, спокойно вытирала чашки. О, если бы в такую минуту иметь неограниченную власть! Какую месть изобрел бы я!
— Вы скажете мне всю правду! — крикнул я, не помня себя от бешенства.
— Какую правду? — дерзко спросила она.
— Кому адресовано это письмо?
— Читать умеете — прочтите.
— Говорите! Я вас задушу!
Я терял всякое самообладание. Муж выступил на сцену.
— Мы честные люди, — заносчиво произнес он, — извольте уходить!