Александр Дюков – Ликвидация враждебного элемента: Националистический террор и советские репрессии в Восточной Европе (страница 79)

С другой стороны, в советских данных также не исключены ошибки, связанные, к примеру, с тем, что жители одной деревни, угнанные и расстрелянные в другой, могли учитываться дважды. Также не исключено, что в число убитых могли включаться некоторые из тех, кто на самом деле был не убит, а угнан на принудительные работы. Однако даже делая поправку на эти ошибки, приходится признать, что количество уничтоженных в ходе операции «Зимнее волшебство» мирных жителей гораздо значительнее «официальных» германских данных и составляет не менее 10–12 тысяч человек. Помимо убитых, были еще и угнанные: более 7 тысяч человек были вывезены на принудительные работы, в том числе в концлагерь Саласпилс.

Судьба угнанных заслуживает отдельного рассмотрения хотя бы потому, что далеко не все из них выжили. В публикуемых в сборнике показаниях А. Хартманиса мы находим следующую информацию об их судьбе: «Часть оставшихся в живых граждан, впоследствии доставили в Саласпилский лагерь. Мужей отделяли от жен, затем всех направили на принудительный рабский труд в Германию, детей насильно отнимали от родителей и часть из них распределили между населением Латвии, однако большинство детей были в таком истощенном состоянии, что большинство из них умерло от болезней»[1051]. Точные данные о количестве погибших среди угнанных на принудительные работы установить едва ли удастся, однако, судя по всему, оно было велико.

Подведем примерные итоги операции «Зимнее волшебство»: 439 сожженных населенных пунктов, около 70–80 убитых партизан, 10–12 тысяч уничтоженных мирных граждан, более 7 тысяч угнанных (несколько тысяч из которых впоследствии погибло), огромное количество угнанного скота, отравленные колодцы, залитая кровью 15-километровая полоса мертвой земли. А вот партизанский край так и не был ликвидирован, по-прежнему создавая угрозу для оккупантов.

Операция «Зимнее волшебство» была спланирована и подготовлена немецкими оккупационными властями и должна рассматриваться как один из примеров реализации нацистской истребительной политики на оккупированных советских землях. Вместе с тем нельзя закрывать глаза на то, что эта операция имела весьма четкую латвийскую специфику. Мы уже упоминали, что специфической особенностью операции «Зимнее волшебство» являлось участие в ней в качестве основной ударной силы латышских полицейских батальонов. Сама же операция, по наблюдению израильского историка А. Шнеера, приобрела для латвийских коллаборационистов характер своеобразного «похода за рабами»[1052].

Операция проводилась на латвийско-белорусской границе с целью обезопасить латвийскую территорию от действий советских партизан, изолировав немногочисленные на тот момент отряды и группы латышских, латгальских и местных русских партизан от «подпитки» со стороны более мощных белорусских партизанских подразделений; подавляющее большинство участвовавших в операции карателей были латышами. Как раз во время операции было принято и широко распропагандировано решение о создании Латышского добровольческого легиона СС, в который впоследствии были включены латышские полицейские батальоны — в том числе участвовавшие в проведении операции «Зимнее волшебство»[1053].

За исключением 273-го батальона, сформированного в июле 1942 г., остальные участвовавшие в карательной операции латышские полицейские батальоны были частями нового формирования: они создавались в декабре 1942 — январе 1943 г. Показательно, что самые многочисленные латышские полицейские батальоны (281-й Абренский и 280-й Болдерай-ский) сформировали и возглавили создатели латышских пронацистских военизированных формирований в 1941–1942 гг. полковники-лейтенанты Волдемарс Вейсс[1054] и Карлис Лобе[1055]. Личный состав же латышских полицейских батальонов составляли в большинстве своем бывшие бойцы «самоохраны»[1056] часть из них участвовала в акциях по уничтожению евреев летом 1941 г., а также в преследовании советских «окруженцев» и просоветски настроенных жителей Латвии. Помимо полицейских батальонов, в операции принимала участие «команда Арайса», ранее осуществлявшая массовое уничтожение евреев в Латвии и Белоруссии[1057].

Опыт холокоста оказался востребован латышскими полицейскими во время операции «Зимнее волшебство». Вопреки позднейшим утверждениям диаспорной латвийской историографии[1058], военнослужащие латышских полицейских батальонов не только боролись с партизанами, но и участвовали в уничтожении мирных жителей — как прямо (расстрелы и сожжения заживо), так и косвенно (передавая захваченных мирных жителей командам СД для расстрела). Весьма характерно, что в итоговом отчете об операции 276-го латышского полицейского батальона отмечалось: «Сотрудничество с командами СД носило в целом положительный характер. Формирования дополняли друг друга в отношении поставленных перед ними задач»[1059].

Документы советских партизан свидетельствуют, что принимавшие участие в операции латышские полицейские батальоны в бою проявляли хорошую устойчивость — что было нехарактерно для коллаборационистских формирований и свидетельствовало о наличии серьезной мотивации сражаться. Отличались латвийские коллаборационисты также и исключительной жестокостью по отношению к своим жертвам. По свидетельству генерального комиссара Латвии Дрехслера, украинская полицейская рота, принимавшая участие в «Зимнем волшебстве», «с ужасом наблюдала акцию — мужчины рыдали как дети», тогда как латвийские полицейские, напротив, похвалялись своими «славными делами»[1060]. Документы подтверждают, что военнослужащие 2-го литовского и 50-го украинского полицейских батальонов во время карательной операции проявляли гораздо больше сомнений, чем латыши[1061].

Объяснить это можно сложным переплетением мотиваций. Помимо мести «жидоболыпевизму» и национальнорасовых предрассудков, К. Кангерис отмечает еще один немаловажный тезис нацистской пропаганды в ходе вербовки добровольцев в полицейские батальоны: так как в батальоны вступают «идеалисты и борцы», то они станут политической и военной элитой «нововыстроенной» Латвии[1062]. Таким образом, усердная служба в полицейских батальонах подавалась как верный способ латышу сделать карьеру, возвыситься не только над «расово неполноценными» людьми, но и над своими «простыми» соплеменниками.

Обратим также внимание на материальную сторону проблемы. Латышские полицейские получали вполне конкретную выгоду от своих действий. Во время карательных операций они получали возможность грабить деревни и сжигать их еще до прихода немецких хозяйственных команд; об этом с возмущением писал Дрехслер[1063]. По его словам, в результате латышские полицейские возвращались домой «с богатой добычей»[1064].

Выгодным для латвийских полицейских и зажиточных латышских крестьян оказался и угон мирного населения. Уже в начале марта, чуть более чем через три недели после начала операции «Зимнее волшебство», в латвийских газетах появилась информация о раздаче «подсобных рабочих» из числа угнанных из района операции детей[1065]. Латышские крестьяне покупали малолетних батраков за 9-15 марок в месяц. Полгода спустя детский регистрационный пункт в Риге сообщал: «Малолетние дети русских беженцев… без отдыха, с раннего утра до поздней ночи в лохмотьях, без обуви, при очень скудном питании, часто по нескольку дней без еды, больные, без врачебной помощи, работают у хозяев на несоответствующих их возрасту работах. Своей безжалостностью их хозяева ушли так далеко, что бьют несчастных, которые от голода теряют трудоспособность… их обирают, отбирая последние остатки вещей… когда они по болезни не могут работать, им совершенно не дают еды, они спят в кухнях на грязных полах»[1066]. Разумеется, как справедливо отмечает А. Шнеер, далеко не все латышские хозяева так вели себя с пригнанными в Латвию детьми[1067], однако не приходится сомневаться, что было достаточно много жителей Латвии, получавших прямую выгоду от оборачивавшихся охотой за рабами карательных операций с участием латышских полицейских[1068].

Еще один важный материальный момент заключался в том, что латышские полицейские за свою «работу» получали значительно больше, чем занимавшие аналогичные должности русские, украинцы или белорусы. Так, например, рядовой латышский служащий полицейского батальона получал в день 3 рейхсмарки 80 пфеннигов, а белорусский или украинский — всего 80 пфеннигов. В случае гибели латвийского полицейского его семья получала ежемесячную пенсию в сумме от 43 до 144 рейхсмарок, тогда как семья украинца или белоруса — от 17 до 60 рейхсмарок[1069]. Учитывая это, трудно не согласиться с наблюдением К. Кан-гериса, отметившего, что «члены латышских полицейских батальонов стали наемниками, которым платят за проведенную работу»[1070]. И все же в своих преступлениях латышские полицейские выходили далеко за рамки формального выполнения преступных приказов нацистов;'в их действиях встречалось нечто большее — национальная ненависть.

Известны случаи, когда латышские коллаборационисты в своей деятельности открыто руководствовались русофобскими и антисемитскими мотивами[1071] ; оккупационные власти охотно поддерживали эти воззрения. Как отмечает латвийский историк Каспар Зеллис в своей новой монографии «Машинерия иллюзий и страхов. Пропаганда в оккупированной нацистами Латвии: власть, СМИ и общество», наряду с антикоммунистическими и антисемитскими акцентами «во второй половине 1941 года появились попытки конструировать также образ “русского” как врага, показав его соответственность за совершенные советским режимом злодеяния. Следует признать, что в большинстве допущений пропаганда не делила русских по происхождению, в т. ч. на местных и из России, так как в этом вопросе руководствовалась нацистским принципом, согласно которому главным является принадлежность к какому-нибудь этносу, а все остальное подчинено “чистоте крови”»[1072]. К февралю 1943 г. русофобская пропаганда, побуждавшая к насилию, воздействовала на латышскую аудиторию уже более полутора лет и не могла не оставить своего отпечатка, особенно на поведении лиц с оружием в руках.