Александр Дружинин – Спасение ведьмы (страница 23)
Он надавил на газ.
Спустя пару минут Инин заметил, что повеселевшая было после разговора со Светлаковым девушка стала похожей на угрюмую тучу.
– Что случилось, Аль? О маме думаешь?
Ответила она не сразу. Ехала с каменным лицо, не глядя на Инина.
– Аля. Что произошло? – повторил вопрос Инин.
– Значит, ты меня на освидетельствование возил. – Во взгляде и голосе читались горькая обида и грусть. – Решил узнать сумасшедшая я или нет.
– Хм… – Инин опешил. – С чего ты взяла?
– Ты меня за дурочку держишь, Виталик? Шито белыми нитками. Актёры вы с другом своим никудышные.
– Ты о чём? Я не понимаю тебя, – продолжал пытаться играть комедию Инин.
– Во-первых, твой друг пришёл красный с мороза. Значит, не ехал он ни на машине, ни на автобусе. Пешком шёл, минут пять или семь. А что у нас в пяти минутах ходьбы от «Сокола»? Психушка, где твой друг и работает.
– Это ничего не доказывает, – защищался Инин. – Юрий Сергеевич любит пешком ходить.
– Во-вторых, здороваясь, ты его по плечу похлопал. Так с коллегами, которых по имени-отчеству называют, не делают.
«Блин, мой прокол, – мысленно согласился Инин. – Говорил же Светлаков: не проколись, а я в первом же акте пьесы маху дал».
– Так. Ещё что ты мне скажешь? – он продолжал делано улыбаться.
– В-третьих, тот вопрос, что вы обсуждали и по телефону решить можно было. Незачем по таким мелочам лично встречаться.
– Так-так.
Мобильный Инина тоненько пискнул. Должно быть, это пришло сообщение от Светлакова.
– В-четвёртых, у тебя есть только один друг, и друг этот твой – психиатр.
– Интересно, интересно, – Инин взглядом искал место на обочине, куда можно было бы припарковать машину.
– В-пятых, думаешь, я не поняла, зачем он со мной болтать начал, расспрашивать обо всём? Он диагностику проводил.
– Какие проницательные умозаключения! – Инин парковался, втискивая авто в просвет между машинами.
– А в-шестых, Виталик, чтоб ты знал – я мысли мужчин читать умею. Твои, честно скажу, почему-то не получается, а вот друг твой для меня – открытая книга. Так что, и безо всей этой дедукции обошлась бы, чтобы вас раскусить.
– Да у нас просто ведьма! – съехидничал Инин, открыв сообщение от Светлакова.
– Так, Алевтина, – он глядел на неё исподлобья, колючим, как репей, взглядом. – Давай начистоту. Твою мать отравили? Она ничем не болела, так?
– Я тебе уже говорила, и повторять это не собираюсь.
– Ты врёшь мне! – он с гневом стукнул ладонью о спинку сидения. – Твоя соседка сказала, что мать у тебя очень больна была.
– Да что она знает, эта соседка?!
– А теперь, Алечка, шах и мат. Я у патологоанатома был, что вскрытие делал. Он сказал, что у матери твоей серьёзное заболевание печени и сердце слабое. А самое главное, что ты его попросила первичную причину смерти в заключении не указывать! Съела?
Пухлые губки Алевтины задрожали, огромные глаза наполнились влагой, лицо стало пунцовым.
– Да. Я врала тебе. – Она опустила голову.
– Но какого чёрта? Объясни, наконец!
– Тебе врач сказал, какое именно у неё заболевание печени?
– Нет.
– Алкогольный цирроз.
– Хм…
– Да! Она была пьяницей, конченой алкоголичкой! – Аля закричала так неожиданно громко, что Инин вздрогнул. – Она пила всю мою жизнь, сколько я её знала. Ты знаешь, что это такое? – она заревела навзрыд, плечи судорожно подпрыгивали. – Это позор, понимаешь ты? Это ад! Во дворе все тыкали в меня пальцем: «Смотри, дочь алкашки идёт». В школе все смеялись надо мной. Они всегда все смеялись! Они издевались, они меня буллили… Это из-за неё. Она не доходила до дома, падала, засыпала… Валялась на детской площадке, у подъезда, на лестнице. Женщина! Хуже самого безобразного, мерзкого мужика. Ты видел, какой срач у нас дома? Как ты думаешь, отчего? Я устала за ней прибирать, чистить, драить! У меня опустились руки. Всё это бесполезно, бессмысленно. Как ты думаешь, почему я не переношу алкоголь?
Почему я его ненавижу? – Она потёрла глаза, размазав тушь по лицу. – Я знала, что ты попросишь у меня заключение. И я не хотела, я ужас, как не хотела, чтобы ты узнал, кем была моя мать. Потому что ты стал бы выспрашивать, дознаваться, а я не могу, не в состоянии, об этом рассказывать, ни тебе, ни кому-то другому. Не хочу и не буду переживать этот позор, этот ад снова! Мне стыдно перед тобой, ты даже не представляешь, как стыдно. Я понимаю, что это глупо, но только не для меня. Есть вещи, которые не объяснить человеку, что их не пережил. Виталик, ты просто не знаешь, ты не можешь себе представить, что значит с детства жить с алкоголиком… ты…
Алевтина была не права. Что такое жить с алкоголиком Инин знал.
12
Пальцы бегут по струнам. Стремительно, воздушно-легко. Пальцы живут своей жизнью. Пальцы умеют думать. Пальцы умеют чувствовать. Гитара не звучит – она поёт, она плачет, она говорит: то кричит голосом полным огня, то тихо задушевно мурлычет о чём-то… Фламенко. Бесовской, зажигательный, томный. То бурный и жаркий, как горячая кровь испанца, то сладостно-печальный, как бордовый и терпкий закат в Андалусии. И время остановилось. Времени больше нет. Есть только музыка вне времени и пространства. Но пальцы бегут быстрее, быстрее, быстрее… Сейчас будет арабская гамма. Сбой. Пальцы споткнулись, запутались. И время снова пошло. Значит, нужно всё повторить, всё заново, всё сначала. Преподаватель говорил, что рано браться за эту вещь, но он должен, он сумеет, он не может не смочь. Итак…
– Виталик! Ну в конце-то концов! – слышится недовольный голос мамы из соседней комнаты. – Ты математику сделал? Одиннадцатый час уже!
– А зачем ему математика? Так, для галочки, для аттестата, – возражает папа весёлым голосом подвыпившего человека. – Он у нас для другого родился.
– Что ты опять несёшь? Ты соображаешь, что ты ребёнку внушаешь? – сердится мама. – Зенки залил, так молча сиди!
Папа и так в присутствии мамы всё больше молчал, тем более, когда «заливал зенки», что случалось с ним всё чаще и чаще. Но на этот раз своему обыкновению он изменил.
– Ты не понимаешь что ли? Талант у нашего пацана. Развивать его надо день и ночь, день и ночь, понимаешь? Без труда талант – ничего.
– И что ему с этим талантом делать? На хлеб намазывать? – заводилась мама. – Ты тоже у нас вроде как талант был. – Слово «был» она отчётливо выделила. – И что теперь? В кабаках за гроши лабаешь и спиваешься. В дом копейки приносишь. Мужик называется! Ты посмотри только – всё, что в доме куплено, не тобой заработано. Телевизор, в который ты пялишься, ты купил? Вот этот диван, на котором ты сейчас задницу греешь, ты купил? Даже пижаму эту, – она дёрнула его за штанину, даже твои тапки сраные, и то я покупала. Кто ты есть? Нищий неудачник – вот кто ты. Хочешь и сыну своему такую судьбу?
– Ну не начинай, Клавдия! Не начинай, – взмолился отец.
– Ах это я, по-твоему, начала, да? – встала на дыбы мама.
Виталик отложил гитару. Вышел к родителям в комнату.
– Ма, па, не ругайтесь. Пожалуйста! Я уроки делать пошёл.
Когда-то отец Виталия подавал большие надежды, и было это в ставших уже далёкими славных восьмидесятых. Тогда их рок-группа гремела по всему городу. Концерты в ДК, батальоны поклонников, а после того, как рок-н-ролл вроде как перестал быть запрещённым, даже съемки на местном ТВ… Лидер группы – Григорий Инин – харизматичный патлатый красавец. Фанатки влюблялись в него десятками, но выбрал из всех он будущую маму Виталика.
Шли годы. Струя успеха медленно иссякала. Кто-то из менее талантливых, но удачливых выбился на большую сцену, кто-то аккомпанировал топовым исполнителям, кто-то открыл ресторан… Ребята из группы Инина-старшего не родились под счастливой звездой. Клавишник спился, басиста сгубили наркотики, барабанщик надолго сел; сам Григорий работал по кабакам. Поредели и поседели волосы, на когда-то гордые плечи легла сутулость, от былого блеска звезды не осталось и тени – только фотографии в альбомах, только выцветший плакат на стене… Мама Виталика, что никогда не хватала звёзд с неба, окончила институт, устроилась бухгалтером в строительную компанию, компания пошла в гору. «Музыкант – это не профессия», – как заклинание повторяла мама. Папа хирел и вял, жух как позабытый в банке тюльпан. Мама из робкой невзрачной девочки с годами расцветала в шикарную, яркую, уверенную в себе зрелую женщину, всей своей жизнью доказывая правоту своих слов.
Сам же Виталик о своей будущей профессии думал тогда меньше всего. Гитара была его главной радостью в жизни и этого было достаточно. Он искренне не понимал тех, кто говорил, что не хочет ходить в музыкалку, что домашние упражнения – тяжкий муторный труд, которым бы им и в голову не пришло заниматься, если бы не заставляли родители. Как такое возможно? Наверное, они врут. А ещё отец повторял ему: «Музыканту нельзя без сцены». Но всегда добавлял при этом: «Один человек – это тоже сцена. Если тебе неважно играешь ли ты для одного или для целого стадиона – ты настоящий».
Сцену Виталик любил. Ею могла быть малышня во дворе, соседи-дедки, стучащие в домино на столике у подъезда, Светлаков Юрка… Но лучше всего, когда сцена – его одноклассники, и среди них, конечно же, Оля Карамзина.
Выступление начинается с простого – с этюда Каркасси. Потом испанская тема – фламенко. Потом кто-нибудь просит: «Виталя, а теперь спой». Он поёт Богемскую рапсодию «Queen». Голос у Виталика сильный, богатый, диапазон в две с половиной октавы. Преподаватель по вокалу был удивлён, когда узнал, что голос Виталику специально никто не ставил. «Да у вас можно сказать дар, юноша», – резюмировал он. «Блин! Точь-в-точь, как Фредди поёшь!» – восхитится Юрка. Потом кто-то из ребят непременно попросит: «А теперь давай что-нибудь наше!» И Виталик запоёт Цоя. «Группа крови на рукаве…» Глаза Оли горят. Юрка смотрит на других с гордостью: «Глядите, как друг мой умеет! Да. Это мой друг. Так-то!» Только Макс Новицкий сидит смурной и отворачивается всё время, будто его всё происходящее здесь не касается и вообще, собственно говоря, ничего стоящего не происходит. Лишь, когда Виталик закончит и начнёт укладывать гитару в кофр, протянет лениво: «Да-а, хорошая у тебя гитара». Словно всё дело в ней, а вовсе и не в Виталике. «Да завидует он тебе просто, это же и ежу понятно», – объяснит в очередной раз реакцию Макса Юрка.