Александр Дорофеев – Прошлый век. Воспоминания двоюродной бабушки Варвары Раевой (страница 3)
Через наше село тогда то и дело проходили чьи-то войска – отступали, наступали, красные, белые, зеленые и совсем бесцветные. К нам в дом заезжали, как правило, их командиры. В таком случае накрывали на балконе или в большой комнате стол и подавали, когда обед, а когда просто чай с закусками. Помню, однажды во время такого застолья в дверях возникла сестра моя Шурочка. И трое военных, офицеры, вероятно, мигом вскочили, вытянувшись, как на параде. Конечно, Шурочка могла принимать парады – высокая, статная, жгучая брюнетка, ошеломляла своей яркой красотой. Вот почему-то мое появление никогда, увы, не производило схожего эффекта. Да и ладно – поздно теперь горевать…
А младшим в нашей семье был брат Боря. Пожалуй, не знаю более доброго мальчика. Он всегда заботился обо всех братьях и сестрах, но особенно трогательно – о маме. Если вдруг среди дня она ложилась в постель, что бывало крайне редко, Боря тут же начинал тревожиться: «Что случилось? Где-нибудь болит? Ах, опять тебя сглазили, видя, как хлопочешь в саду, на огороде. Не волнуйся, сейчас полечу». Он вынимал из печки тлеющий уголек, раздувал его до легкого дымка и укладывал на блюдце, затем наливал воду в чашку. Прочитав короткую молитву, вроде Богородицы, набирал в рот воды и как-то ловко через уголек опрыскивал маму. Уже минут через пятнадцать она, как ни в чем не бывало, суетилась по хозяйству.
Боря хотел во всем ей помочь. Даже корову доил. А чтобы деревенские не смеялись, старательно маскировался, надевая мамину фуфайку и покрываясь белым платочком. В засушливые голодные годы он строго следил, чтобы мама не обделяла себя едой в пользу детей. Сам же делился с другими своим ломтем хлеба. Рано у него проявилось влечение к технике. Правда, по тем временам самым сложным механизмом в селе являлась швейная машинка, но Боря много раз успешно починял ее, как и различный сельхозинвентарь. Пяти лет он прекрасно знал грамоту и пошел в начальную школу, чтобы не скучать одному дома.
В первые годы революции уже учеником старших классов, приезжая на каникулы, собирал крестьян, читал им газеты, растолковывал постановления новой власти и рассказывал, как строить жизнь дальше. После его бесед крестьяне почему-то прониклись духом столыпинских реформ и даже написали ходатайство с просьбой предоставить им земельные «отрубы». Хорошо, что я вовремя перехватила эту бумагу…
После средней школы Боря собирался в институт, однако дорога туда была закрыта из-за социального происхождения. Приехав ко мне в Воронеж, устроился электротехником, но вскоре по комсомольскому призыву отправился на Донбасс, где его приняли на металлургический завод, а через некоторое время дали отличную характеристику для поступления в институт. Впрочем, по известным уже причинам даже не допустили к экзаменам.
Пришло известие, что наша мама заболела туберкулезом, и Боря сразу переехал в Тамбов, дабы ухаживать за ней. Там устроился на работу и быстро женился на девушке Тамаре, очень порадовав маму, которая полагала, что ранний брак охранит от распутства. Последние месяцы ее жизни Боря неотлучно находился рядом.
Он неплохо тогда зарабатывал. Помимо основной службы имел множество посторонних заказов – починял примусы и керогазы, велосипеды и мотоциклы. После правительственного постановления о допуске в высшие учебные заведения молодежи не пролетарского происхождения Боря, наконец, поступил в педагогический институт на физико-математический факультет. У него к тому времени уже родились два сына – Казик и Алик.
Да вдруг – война. Борю мобилизовали в чине капитана. В сорок третьем мы получили письмо с извещением о его гибели. Верить в это не хотелось, наводили справки и получали ответы, что в списках погибших такой не значится.
Раз вижу сон, как из аэроплана спускается к нам, улыбаясь, невредимый Бориска, держа в руках какой-то чудной механизм. Через несколько дней пришло письмо из Киева от жены его Тамары, которая сообщала, что все хорошо, она с детьми, а Боря уже под Берлином. И после войны до конца своих дней оставался в армии, уже полковником. Он умер ясным летним утром в московском институте Бакулева во время операции на сердце. А я, простите, всех пережила, и это даже страшно…
Думаю, все в моей семье имели, конечно, весьма разные характеры, дарования, взгляды на мир. Но точно могу сказать, не было среди них таких, кого смогла бы назвать плохим человеком.
Епархиальное училище – Тамбов
Ну, совсем не была я к ней подготовлена, к этой школе. Сама не знаю, почему. И экзамены вроде не сложные. Да как-то все не так пошло. Например, на диктанте в предложении «врач помог бедной старушке» допустила сразу четыре ошибки по грамматике того времени, совсем забыв о буквах «ять» и «еры». То есть написала все по-современному. Хорошо, что сердобольная учительница русского языка исправила. Однако по общим результатам меня все равно не приняли.
Возвратясь домой, ежедневно горько плакала. Главным образом от уязвленного самолюбия. Вот брата Шуру, который младше на полтора года, приняли. А я совсем провалилась.
К счастью, в этом плачевном состоянии пребывала не так уж и долго. По ходатайству родителей для таких же провалившихся на экзаменах детей открыли вдруг дополнительный класс, и я получила извещение, что принята в Епархиальное закрытого типа женское училище города Тамбова.
Мама отвезла меня и сестру Клаву, уже второклассницу, в Тамбов. Провела с нами день в доме нашего дяди Коли, проводила в училище, которое находилось через дорогу, метрах в пятидесяти, и уехала в Луговатку. Поревев на прощание, занялись мы разбором оставленных мамой корзин. В спальне стояли специальные комоды с ящичками для личных вещей учениц. Очень интересно было устраиваться. Но вскоре мы сообразили, что все самое нужное, включая корзину с деревенскими сладостями, позабыто у дяди Коли.
Набросила я платок и побежала было к дяде. Но тут же меня поймал швейцар и передал в кабинет суровой классной надзирательницы, где я отчаянно разревелась – от разлуки с мамой, от сознания утерянной свободы. Так начались дни беспросветной детской тоски. Кругом все чужое, непривычное, неприветливое – строгий режим закрытого интерната. Даже сестра Клава, поскольку училась во втором классе, оказалась в другой спальне. Проходили уроки, потом обед, затем двухчасовой перерыв с прогулкой и новые занятия – подготовка уроков к завтрашнему дню. Никаких тебе развлечений и детских игр.
К учению относилась я добросовестно, хотя без особого интереса. Спешила выучить заданное, чтобы осталось больше времени поплакать, погоревать о близких в Луговатке…
Неожиданно стала получать хорошие отметки на уроках. Все пятерки и редко четверки. Вот, подумала, наверное, имеются все же кое-какие способности. Теперь, видимо, и ко мне может измениться отношение. Даже настроение приподнялось.
Раньше-то казалось, что дома не считают меня слишком одаренной девочкой. Сестра Клава всегда обращала на себя внимание разными талантами – хорошо играла на фисгармонии и пела, читала стихи, вообще была весела и сообразительна. И это отмечали не только в семье, но даже знакомые родителей. Да и в училище Клава была девочкой заметной. Выступала с сольными номерами, пела в церковном хоре, прекрасно декламировала: «Эх, приятель, и ты, видно, горе видал, если плачешь от песен веселых»… Училась она хорошо, но часто не успевала сделать все в отведенное на то время. Приходилось видеть ее с учебником в руках шагающей по пустому, слабо освещенному коридору училища. В старших классах Клавочка выглядела худой и бледной, так что ей прописали каждый день выпивать бутылку молока. И вскоре она превратилась в интересную цветущую девушку.
За год ежедневной совместной жизни в училище – с утра до ночи и с ночи до утра – девчата узнавали друг друга, сближались. Возникали товарищеские отношения и целые группы, объединенные общими интересами. Но открылись и противные стороны воспитания в закрытом учебном заведении. Не знаю уж, каким образом наша классная надзирательница обработала четырех девочек, сделав из них настоящих доносчиц. Тогда мы всем классом объявили им бойкот, буквально отвернулись от них. И уже через несколько дней эти четверо поклялись – никогда больше не наушничать. Девочки-то были хорошие. Только по своей детской наивности не смогли отказать надзирательнице.
Вообще наш класс жил дружно. Был единодушен в самых разных случаях. По успеваемости шли впереди, а сильные ученики неизменно помогали слабым. Как-то в четвертом классе перед экзаменами мне поручили заняться с одной девочкой, имевшей три годовых двойки – по русскому языку, словесности и математике-арифметике. К экзаменам у нас допускались все, даже с двойками за год по основным предметам.
Занимались мы с ней много и напряженно. Благополучно прошли экзамены по русскому и словесности. Оставалась арифметика, когда выяснилось, что бедняжка не знает даже таблицы умножения. Ну, за три оставшихся дня выучить ее очень сложно. Так что оставили мы таблицу в покое и просто штудировали программу. На экзамене моя подопечная хорошо ответила по билету. Но учительница заявила, что поверить в это не может – мол, какой-то тут подвох от самой слабой ученицы, следует предложить ей другой билет. И снова ответ был исчерпывающим! Девочку стали «гонять» по всей программе, а она на все отвечала и в итоге получила переводную оценку.