Александр Дорофеев – Прошлый век. Воспоминания двоюродной бабушки Варвары Раевой (страница 2)

Настроение ее резко менялось – от чрезмерной веселости до неизбывной грусти. Уходила одна в сад и долго там сидела, неизвестно о чем размышляя. «Да погляди, как хорошо кругом, – говорила я, – Солнце, небо ясное, деревья в цвету, все домашние здоровы, а ты чего-то печалишься»… Вероятно, в юности всего этого ей было мало, но уже гораздо позже она с любовью и нежностью вспоминала нашу Луговатку.

Летние каникулы дети проводили дома. По строго установленному порядку в определенные часы все вместе обедали. Бывало Лена в это время брала книгу и удалялась во «дворец» – так называли мы небольшие саманные комнаты в саду, построенные специально для детских забав. Но папа никогда ее не ругал. Напротив, отрезал хлеб, наливал в тарелку окрошку и нес ей. Вообще относился к Лене как-то особенно бережно.

Однажды около полуночи, когда уже огни в доме погашены, раздался внушительный стук в дверь. Оказалось, явился некий Шура, ученик реального училища, поклонник моей сестры, к которому та особых чувств не питала. И вот, дабы выяснить отношения, протопал он тридцать верст от города. Поступок сам по себе серьезный, так что мама сразу передала этого Шуру по назначению, то есть Лене, наказав покормить и напоить чаем. Проговорив остаток ночи, они, похоже, ровным счетом ничего не выяснили. Во всяком случае, за завтраком лицо кавалера со всей очевидностью говорило – беседа не принесла успокоения. Тогда папа обратился к нему с такими словами: «Знаете ли, молодой человек, у нас в Луговатке теперь новый каменный храм и фаянсовый иконостас из Москвы с чудесным образом Богородицы. У вас в Усмани ничего подобного не увидите. Чем слушать болтовню этой дурочки, – кивнул в сторону Лены, – Пойдемте, осмотрим в подробностях!» «Пожалуй, верно, – вяло согласился Шура, – Спасибо, Петр Андреевич!» И они отправились к церкви. А Лена, наконец, свободно вздохнула.

Надо сказать, всякое дело у нее спорилось – и учеба, и работа. Мне казалось, что в будущем Лена найдет свое место в мире искусства. Как, например, наш брат Дмитрий, артистичный во всех проявлениях. У них было много общего. Митя окончил медицинский факультет харьковского Университета. Как отличного хирурга его оставляли на кафедре. Но он решил иначе. Профессор по вокалу харьковской консерватории обратил внимание на голос Мити, услышав в хоре певчих университетской церкви, и предложил бесплатные уроки. Затем приглашал участвовать в концертах, постепенно создал ему имя и помог стать оперным певцом.

Лена тоже очень любила, чувствовала музыку и прекрасно танцевала. В паре с Митей выглядела обворожительно – оба красивые, стройные, пылкие. Обладала она и даром перевоплощения. К сожалению, не слишком противилась течению жизни, которое, в силу разных судьбоносных обстоятельств, вынесло ее не к тому берегу. Впрочем, мне ли судить о всяких там берегах – запросто могу ошибиться…

Сестра Клава старше меня на полтора года. Так получилось, что мы с ней долго жили будто бы по одному плану – дом в Луговатке, училище в Тамбове, преподавание в сельских школах. И только после поступления в институты дороги наши на некоторое время разошлись.

В отношении с младшими братьями и сестрами Клавочка вела себя несколько бесцеремонно. Ей ничего не стоило вместо своей сломанной куклы взять без спросу мою и тоже как-то покалечить. Не прочь была подразнить, затеять ссору или даже драку. Но все походя, без злого умысла. Мы с нетерпением ждали, когда она приедет из Тамбова на первые свои зимние каникулы. Клава вошла в дом и начала без умолку смеяться: «Ой, какие же здесь низкие потолки, какие крохотные оконца и комнаты маленькие! Все такое маленькое!» Мы гуськом ходили следом, стараясь уловить в ней нечто новое, от городской школы. «И сестрички с братишками мелкие!» – все продолжался ее смех, в котором явно звенела радость от того, что она, наконец, среди родных, дома…

Музыка и пение – любимые Клавочкины занятия во время каникул. Хотя петь при всех она почему-то стеснялась. Выбирала время, когда в доме никого. А мы норовили где-нибудь притаиться и слушали, затаив дыхание. У нее был небольшой, но очень красивый голос, контральто. Клава мечтала о музыкальном образовании. Возможно, живи мы в городе, поступила бы в музыкальную школу, но в нашей глуши оставалось забыть об этом.

Хозяйственных поручений по дому Клавочка очень не любила. Только безотказно сбивала тесто на пироги и пышки. Но особое пристрастие она имела к шляпкам. Когда на летние каникулы мы с мамой ехали за покупками в Воронеж, Клавочка заходила во все шляпные магазины. Примеряла чуть ли не каждую широкополую и, посмотревшись в зеркало, говорила – «Нет!» То же повторялось и в других магазинах. Затем начинался повторный обход. Мама уже с ног валилась от усталости. Наконец, покупалась-таки шляпка с огромнейшими полями, но по дороге домой мы непременно заезжали к тете Лизе проведать бабушку. Вот там-то, как правило, и оставалась новая шляпа, редко-редко попадала в Луговатку.

Подрастали дети, и вырастала наша семья. На втором курсе медицинского женился старший брат Мирка, а вскоре и другой брат Митя. Летом, во время каникул, в доме собиралось множество молодых людей. За обеденный стол усаживалось не менее двадцати человек – от мала до велика. Было весело и шумно, как на свадьбе.

Окончив университет и устроившись на работу, Мирка обещал Клаве высылать ежемесячно 35 рублей, чтобы смогла продолжить обучение. И Клава вскоре отправилась в Харьков, где поступила на зубоврачебные курсы. Но прежде, чтобы иметь дополнительные гроши, взяла в аренду несколько десятин земли исполу, то есть пополам, с одним мужичком нашего села, и засеяла подсолнечником. Кое-что вроде бы заработала.

Курсы Клава окончила накануне революции в 1917 году и приехала в Воронеж, где ее приняли на работу в железнодорожную поликлинику. Очень быстро о ней заговорили, как о лучшем враче. Пациенты любили ее и стремились попасть на прием. Ко всем она относилась внимательно и вылечивала такие зубы, за которые другие не брались, предлагая удалить. Через какое-то время открыла частный прием у себя на дому. Сначала без специального кресла, без мраморного умывальника, без всяких удобств. Но больных не смущала убогая обстановка, они записывались за много дней в очередь, ожидая порой во дворе или на лестничной клетке. Может быть, Клавочке и не доставляло удовольствия ковыряться в зубах, однако она точно наслаждалась, утоляя чужую боль. И спустя много лет, как ушла она из этого мира, останавливают меня на улицах бывшие пациенты, чтобы сказать добрые слова о моей сестре. Возможно, все это звучит несколько выспренно, но других слов, простите, не подобрала…

В тяжелые времена гражданской войны Клава заболела тифом. Лежала без сознания, в бреду. Довольно быстро мне удалось приехать из Луговатки. А в Воронеже уже слышалась близкая стрельба, подходили войска Мамонтова. Все жильцы большого двухэтажного дома, где квартировала Клава, спустились в подвал. К ночи пальба усилилась. Помимо пулеметной и ружейной трескотни метались по комнате крысы, топоча, будто табуны лошадей. Забралась я с ногами на диван и всю ночь читала политэкономию Туган-Барановского. К утру перестрелка стихла. Неизвестно было, кто теперь в городе. Вскоре выяснилось, что войска Мамонтова прошли, не останавливаясь, на соединение с другими частями белых.

Надо было чем-то кормить Клаву в промежутке между приступами. Магазины, конечно, пусты. Да и не уверена, имелись ли тогда продуктовые магазины. Базары тоже пустовали. За крынкой молока пришлось идти семь верст до села Монастырщинка. И вдруг в самом городе на большой площади увидела настоящее картофельное поле. Правда, маячил и боец с ружьем, но на приличном расстоянии. Так обрадовалась картошке, что ринулась проворно выкапывать. Наконец, приметил, кажется, меня охранник и принялся палить, вроде бы по мне. Впрочем, свиста пуль не слыхала. Ухватила, сколько могла картошки, и наутек.

Ночью у сестры начался кризис, температура резко падала, и приходилось без конца менять простыни, сушить их и варить картошку, поскольку по указанию врача требовалась немедленная кормежка для восстановления сил. И среди всей этой сумятицы мы без удержу хохотали, так бесподобно Клава острила по всякому случаю, начиная со своей болезни. Кто знает, возможно, благодаря этим остротам, пережила она тяжелый тиф и начала поправляться.

Да тут опять надвинулась дребедень – подходили войска атамана Шкуро. Клаву надо было вывозить из города в Луговатку, иначе нам грозил голод. Кое-как на рабочем поезде добрались до станции Графской. Оставив Клаву на вокзале, отправилась в ближайшее село за подводой. К удивлению, сговорилась с одним мужиком и забрала сестру. Уже в полной темноте подъехали к деревне Орлово, и возчик высадил нас на окраине, потому как виднелся впереди костер, а рядом с ним какие-то солдаты. Но мы так продрогли, что, несмотря на опасения, подошли к костру. Оказалось, это красноармейцы. Нас не тронули и рано утром быстро собрались в дорогу, захватив все имевшиеся подводы. Пришлось идти в соседнее село. Обойдя одну за другой избы, все же отыскала пару лошадей, расплатившись деньгами, блузками, платьями и даже веревкой, которой был увязан наш багаж. В общем, без особых приключений прибыли в Луговатку.