Александр Долинин – «Гибель Запада» и другие мемы. Из истории расхожих идей и словесных формул (страница 9)

Обвинения западной цивилизации в давно замеченных и неискоренимых грехах (индивидуализм, материализм, мещанство, безбожие и т.д.) вкупе с пророчествами о ее «бесповоротной гибели» стали общими местами не только эмигрантской публицистики, но и обыденного сознания. Это не преминул зафиксировать несносный наблюдатель умственной пошлости Саша Черный. В его стихотворении «Парижское житье» (1928) русские эмигранты в «мансарде у самых небес» ведут обычный интеллигентский спор, «корявый, кривой, бесполезный», выкрикивая: «Европа – мещанка над бездной!»[117] Герой другой сатиры Саши Черного «Закат Европы» (1928), когда-то в России занимавшийся «Проблемою Пола», теперь становится «почти спецом» по означенному в названии текста бедствию:

Я сидел на балконе с Иваном Петровым. Он меня допекал удручающим словом: «Час за часом подходит к закату Европа, — Это будет, пожалуй, почище потопа! Люди скроются в норы, зароются в Альпы, Поснимают друг с друга косматые скальпы, И, виляя хвостами, – последняя пара Съест друг друга средь чадного дыма пожара… Мир объелся культурой! Ни воли, ни силы. Отстоять ли Европе свои Фермопилы? Войны – голод – отчаянье – бунты – и тифы, — А под занавес… с красными пиками скифы»…[118]

То, что Семен Франк назвал «раздражением против всего зла современной европейской жизни», естественно, находило выражение и в эмигрантской поэзии. Хотя западная тема в ней по значимости уступает темам ностальгическим и собственно лирическим, «современная европейская жизнь» у поэтов-эмигрантов первой волны чаще изображается в негативном или апокалипсическом свете. Радоваться тому, как в Париже «aфиши клеили и жарили каштаны», или поднимать тост за «Полей Елисейских бензин, / За розу в кабине рольс-ройса и масло парижских картин», как видно, мог лишь поэт, навсегда отторгнутый от западного быта и застрявший «в черном бархате советской ночи». Особо важную роль в формировании устойчивого негативного образа Запада сыграла книга Владислава Ходасевича «Европейская ночь»[119], которая наделяет западные мегалополисы, Берлин и Париж, примерно теми же свойствами «демонической каменной пустыни», что и Шпенглер, – безжизненностью, пошлостью, бесплодием, однообразием, «сухой», то есть не связанной с продолжением рода, сексуальной распущенностью, подавленностью человеческого «я», отсутствием смысла. Само заглавие книги (ср. также во втором стихотворении цикла «У моря»: «Под европейской ночью черной / Заламывает руки он»), отвечающее на «советскую ночь» Мандельштама[120] и отсылающее к эсхатологическому пророчеству Хомякова («Здесь [то есть на Западе] будет мрак глубок»), стало расхожей формулой в эмигрантском антизападном дискурсе. Так, Терапиано, выразитель общих мест парижской литературной эмиграции, в рецензии на роман Селина «Путешествие в глубь ночи» писал: «Эта ночь на Западе пока – без исхода. Как на двери ада, над западным человечеством надпись: „оставь надежду“; и эту надпись нечем стереть»[121]. Вспоминая в мемуарной книге «Поля Елисейские» предвоенный Париж, Василий Яновский прямо использует формулу Ходасевича: «…тени близкой европейской ночи уже покрывали наш старый эмигрантский мир»[122].

Из поэтов, развивавших европейскую тему в апокалипсическом ключе, следует упомянуть прежде всего двоих – Бориса Поплавского и Антонина Ладинского. Первый из них, как мы помним, верил, что современный мир существует не в истории, а в эсхатологии, и записывал в дневнике: «Темы: смерть Европы – под шум пропеллеров своих полярных экспедиций, под пение тысячи граммофонов, под прекрасные и идиотские улыбки своих королев красоты»[123]. Конец мира в стихах Поплавского чаще всего ассоциируется с кораблекрушениями[124]. Фантасмагорические образы проваливающихся в полярную бездну кораблей, восходящие к прозе Эдгара По («Рукопись, найденная в бутылке», «Низвержение в Мальстрем», «История Артура Гордона Пима из Нантакета»), Поплавский соединяет с аллюзиями на реальные, но окруженные легендами катастрофы первых десятилетий ХХ века – на гибель полярных экспедиций и особенно на трагедию «Титаника», которая была понята современниками символически, как предвестье грядущих исторических катаклизмов[125]. Приведу лишь несколько примеров из сборника «Флаги»:

И прожектор ложится на плоскую воду И еще полминуты горит под водой. Металлический дом, точно колокол духов, Опускается тихо звонит в синеве И айсберг проплывает над местом крушенья Как Венера Милосская в белом трико. И было все на малой глубине, Куда еще доходит яркий свет. Вот тонем мы, вот мы стоим на дне. Нам медный граммофон поет привет. Мыс Доброй Надежды. Мы с доброй надеждой                                                      тебя покидали, Но море чернело, и красный закат холодов Стоял над кормою, где пассажиры рыдали, И призрак Титаника нас провожал среди льдов. <…> Мы погибали в таинственных южных морях, Волны хлестали, смывая шезлонги и лодки. Мы целовались, корабль опускался во мрак. В трюме кричал арестант, сотрясая колодки… Горы волны ходят в океане. С островов гудят сирены грозно. И большой корабль затертый льдами Накренясь лежит под флагом звездным. Там в каюте граммофон играет. И друзья танцуют в полумраке. Путаясь в ногах, собаки лают. К кораблю летит скелет во фраке. У него в руке луна и роза, А в другой письмо, где желтый локон. Сквозь узоры звездного мороза Ангелы за ним следят из окон. Никому, войдя, мешать не станет. Вежливо рукой танцоров тронет, А когда ночное солнце встанет Лед растает и корабль утонет.

Если в этих стихотворениях поэт не отделяет себя от тонущего мира-корабля, то в стихотворении «Жалость к Европе» он занимает позицию стороннего наблюдателя гибели западной цивилизации:

Европа, Европа, как медленно в трауре юном Огромные флаги твои развеваются в воздухе лунном. <…> Высокие здания яркие флаги подняли. Удастся ли опыт? На башне мечтают часы. А в море закатном огромными летними днями Уходит корабль в конце дымовой полосы. <…> Европа, Европа, сады твои полны народу. Читает газету Офелия в белом такси. А Гамлет в трамвае мечтает уйти на свободу Упав под колеса с улыбкою смертной тоски. А солнце огромное клонится в желтом тумане, Далеко, далеко в предместиях газ запылал. Европа, Европа корабль утопал в океане, А в зале оркестр молитву на трубах играл.