Александр Долинин – «Гибель Запада» и другие мемы. Из истории расхожих идей и словесных формул (страница 16)
Обратим внимание, что, выстраивая двучленную аллегорическую формулу, Вольтер превращает Семирамиду в дочь первого ассирийского царя Нина, основателя носящей его имя Ниневии, которого он тем самым изящно отождествляет с Петром Великим. Античные предания о царе Нине и Семирамиде, однако, представляют их не отцом и дочерью, а мужем и женой, причем по одной из легенд Семирамида отобрала власть у Нина и предала его смерти. Вот как, например, излагает этот сюжет Клавдий Элиан в «Пестрых рассказах»:
[Семирамида] была красивейшей из женщин, хотя и мало заботилась о своей наружности. Молва об ее красоте достигла ушей ассирийского царя, и он призвал Семирамиду ко двору, а увидев, влюбился. Тогда Семирамида попросила дать ей царские одежды и разрешить пять дней править Азией, чтобы все делалось, как она повелит. Просьба не встретила отказа. Когда царь посадил Семирамиду на трон и она почувствовала, что все в ее руках и ее власти, она приказала дворцовой страже умертвить царя. Так Семирамида завладела ассирийским царством[242].
Легенда о свержении и убийстве царя Нина, безусловно, была Вольтеру отлично известна, ибо он положил ее в основу своей трагедии «Семирамида» (1748). Главная героиня пьесы, недовольная тем, как ее муж Нин обращается с ней и правит империей, велит своему фавориту Ассуру отравить его. После этого она пятнадцать лет со славой царствует в Вавилоне, пока ее не начинают мучить угрызения совести. Чтобы искупить вину, она решает избавиться от Ассура и с одобрения являющегося ей призрака Нина выходит замуж за прекрасного молодого полководца Арзаса. Тут же выясняется, что Арзас – это на самом деле ее сын Ниниас, считавшийся погибшим. В последующей суматохе Арзас-Ниниас случайно закалывает свою мать, которая перед смертью прощает его и благословляет на царство.
К своей героине Вольтер относится не без сочувствия и устами одного из персонажей, приближенного Семирамиды Отана, оправдывает совершенное ею преступление той пользой, которую ее просвещенное правление принесло стране:
[Гоните навсегда это докучливое воспоминание; / Пусть дни Семирамиды, исполненные славой, / Сотрут ту минуту, счастливую иль несчастную, / Когда было сброшено ужасное ярмо губительного супружества. / Нин, изгнав вас со своего ложа и с трона, / И потеряв вас, мадам, потерял бы Вавилон. / На благо смертных вы предупредили его заговор; / Вавилон и весь мир нуждались в вас. / Пятнадцать лет добродетельной жизни и полезных трудов, / Бесплодные пустыни, обращенные вами в плодородные земли, / Дикари, подчиненные узде закона, / Искусства и ремесла, расцветшие в наших городах, повинуясь вашему голосу, / Смелые памятники, которым дивится вселенная, / Всеобщее восхищение нашей могущественной империей, – / Все это свидетели, чьи славословия / Склонят в вашу пользу суд богов…] [243]
Однако в конце концов боги все-таки наказывают Семирамиду, и трагедия завершается сентенцией, обличающей деспотию:
[На этом ужасном примере, поймите все, по крайней мере, / Что у тайных преступлений есть свидетели – боги. / Чем могущественнее виновный, тем мучительнее наказание. / Цари, трепещите на троне и бойтесь божьего суда.] [244]
Уподобляя незамужнюю Елизавету сказочной Семирамиде, Вольтер мог не опасаться нежелательных ассоциаций, тем более что его трагедия, акцентировавшая мотивы узурпации власти и царе/мужеубийства в легенде, тогда еще не была написана. С Екатериной же дело обстояло совершенно иначе, ибо обстоятельства ее прихода к власти были очень похожи на сюжет вольтеровской трагедии. От самого Вольтера это сходство, естественно, не ускользнуло.
Получив известие о смерти Петра III, 13 августа 1762 года он пишет маркизу де Шовлену: «Говорят, что ужасная колика избавила Петра от маленькой неприятности, а именно от потери империи в две тысячи лье. Вашей Семирамиде для полного сходства не хватает только Ниниаса»[245]. На собственную трагедию Вольтер явно намекает и в частном письме к графине Бентинк от 10 сентября 1762 года, где он опровергает слухи о сражениях в Петербурге и, кажется, в первый раз называет Екатерину северной Семирамидой:
Vous m’avez envoyé une relation un peu romanesque de Petersburg; l’auteur ressemble un peu à don Quichotte qui voyait des chevaliers où il n’y avait que des moulins à vent. Il parle d’un combat livré par la Sémiramis du nord, livré à son cher mari; et ce combat ne s’est donné que dans l’imagination du nouvelliste. Nous sommes un peu mieux informés dans notre petit coin du monde… [Вы мне прислали сообщение из Петербурга, немного похожее на роман; его автор немного напоминает Дон Кихота, который видел рыцарей, хотя это были только ветряные мельницы. Он говорит о каком-то сражении, которое северная Семирамида дала своему милому мужу; и это сражение произошло только в воображении романиста. Мы в нашем крохотном уголке мира информированы немного лучше…][246]
В более позднем письме к Этьену Дaмилавилю (22 декабря 1766 года) Вольтер прямо называет Петра III Нином, а его вдову Екатерину – второй Семирамидой («l’autre Sémiramis»): «Le Ninus n’était qu’un vilain ivrogne; j’admire sa veuve, je l’aime à la folie» («Нин был просто мерзкий пьяница; его вдова восхищает меня, я люблю ее до безумия»)[247]. Когда два года спустя во Франции получила хождение записка де Рюльера, секретаря французского посольства в Петербурге, который обвинил Екатерину в причастности к убийству Петра, Вольтер, защищая ее, цитировал в письме к герцогу де Шуазёлю oправдывающий героиню монолог Отана из своей «Семирамиды», упомянув, однако, и о том, что Екатерина не разрешила играть трагедию в Москве[248].
Похожую линию защиты «новой Семирамиды» Вольтер выстроил в переписке с мадам дю Деффан, которой не нравилось его увлечение Екатериной II.
Есть одна женщина, которая творит великое добро, – писал он в письме от 18 мая 1767 года, – это Семирамида Севера, которая послала пятнадцать тысяч солдат в Польшу, чтобы установить там веротерпимость и свободу совести. <…> Я хорошо знаю, что ее упрекают в каких-то пустяках, связанных с мужем; но это дело семейное, и потому я в него не вмешиваюсь; кроме того, неплохо, что у нее имеется некий грешок, который следует загладить: ей потребуются большие усилия, чтобы вызвать у людей одобрение и восхищение, и конечно же ее мерзавец-муж никогда б не совершил ничего из тех великих дел, которые все время совершает моя Екатерина[249].
В ответных письмах мадам дю Деффан тоже обыгрывала параллели между сюжетом «Семирамиды» и захватом трона Екатериной II, называя, например, наследного принца Павла Ниниасом[250], но при этом давала Вольтеру понять, что Екатерина в нравственном отношении уступает героине трагедии. «Смотрите на нее только через телескоп вашего воображения, – убеждала она Вольтера не ехать в Россию, – сделайте из ее истории хороший роман, представьте ее столь же интересной, как Семирамида вашей трагедии, но всегда сохраняйте между вами дистанцию в пространстве, вместо дистанции во времени»[251]. «Эта царица – героиня газет; ее успехи блестящи, она безусловно обладает большой смелостью и ничто не может отвратить ее от выполнения того, что она задумала, – писала она уже в 1770 году о Екатерине, – но смиритесь с тем, что я отдаю предпочтение другой, вашей Семирамиде, чьи угрызения совести заставили меня ее полюбить, ее жалеть и забыть ее прегрешения»[252].
Вольтер, безусловно, отдавал себе отчет в том, что Екатерине, читавшей и запретившей его «Семирамиду», всякое сравнение с героиней трагедии может быть неприятно, и потому никогда не употреблял двусмысленный титул «северная Семирамида» ни в письмах к императрице, ни в своих панегириках ей, а в стихах именовал ее «северной Минервой» или, на худой конец, новой царицей амазонок Фалестрис[253]. Более того, в 1770-е годы, когда его восторги по поводу Екатерины заметно поостыли, он и его друзья между собой называли ее Семирамидой только иронически, часто вместе с новым насмешливым прозвищем «Catau» (от