Александр Дианин-Хавард – Воспитание сердца (страница 2)

Легко увидеть разницу между эмоциями физиологического или психического характера, общими для людей и животных, и высокими эмоциями (чувствами) духовной сферы.

Духовное чувство формируется сердцем в ответ на определённые ценности, которые нас восхищают. Эмоция, которую мы испытываем при встрече с добром, нравственным подвигом, красотой в природе или искусстве, – это свободная эмоция. Такая эмоция – результат уверенного «Да!», последствие согласия, часто неосознанного, которое мы даём захватывающему нас добру. Такой ответ внутренне преображает нас и возвышает. Он формирует в нас зачатки добродетели, потому что, прежде чем cтать силой, воспитанной волею, добродетель должна быть ценностью, воспетой сердцем. Прежде чем стать практическим навыком, деятельной способностью, добродетель должна стать для нас благом. Прежде чем её практиковать, надо её желать.

«Человек может развить в себе полноту духовного богатства, к которому он призван, только если он пронизан, пропитан ценностями, которые он постигает, – говорит Дитрих фон Гильдебранд, – только если его сердце взволновано и воспламенено этими ценностями и отвечает на них огнём радости и любви».5

Смиренный человек восприимчив и отзывчив, он свободно покоряется своим благородным эмоциям и не стыдится их.

Духовная эмоциональность трансцендентна: она приобщает нас к реальности, которая больше нас самих. Мы не одухотворяем эмоции физиологического или психического характера. Нет, мы испытываем духовные эмоции, которые расширяют и разжигают наши сердца.

Свободное сердце – сердце, умеющее отвечать «Да!» трансцендентным ценностям. Чтобы ответить «Да!», сначала нужно услышать призывы добра и красоты. Для этого нужно смирение. Человек, исполненный гордыни, не прислушивается к запредельной реальности. Он убеждён, что в мире нет ничего более великого, чем он сам. Гордыня – самое большое препятствие в процессе воспитания сердца.

Когда сердце отвечает на призыв ценностей, нужно подключить к нему разум и волю. Однако ценности попадают к нам через сердце. Достаточно понаблюдать за поведением маленьких детей: они воспринимают ценности одним только сердцем. Воспитание сердца начинается в материнской утробе, задолго до воспитания ума и воли. И следы, оставленные в личности воспитанием сердца, гораздо глубже, чем следы, оставленные воспитанием ума или воли.

Человек больше совокупности своих знаний или того, что подвластно его воле. Его бытие выходит далеко за пределы его поступков. Бог одаряет сердце смиренного человека гениальными прозрениями, возвышенными чувствами, святыми эмоциями.

Глубины сердца и глубины подсознания – это разные вещи. Глубины сердца – глубины мистические, глубины общения между Творцом, творениями и сотворённым миром. Глубины подсознания – глубины исключительно психические, индивидуальные, непередаваемые.

Может так случиться, что в течение более или менее длительных периодов нашей жизни сердце уже не откликается на призывы красоты и блага. Оно холодно и сухо. Испанский мистик шестнадцатого века, святой Хуан де ла Крус, называет подобное испытание «тёмной ночью чувств и ощущений».6

Это испытание – бесспорно, важный экзистенциальный опыт. Оно очищает нас от всяких примесей сентиментализма: мы больше не наслаждаемся нашими эмоциями, потому что у нас больше нет эмоций. Но желание войти в «тёмную ночь чувств и ощущений» – безумие! Бог не сотворил человека, чтобы впоследствии лишить его эмоциональной жизни. Обычный путь самосовершенствования – это путь царя Давида: «Сердце моё и плоть моя восторгаются к Богу живому!»7

Наша способность восхищаться добром и красотой – это сила, а не слабость на пути к совершенству.

Иоанн Павел II, первый в истории папа-славянин, обладал столь необычным эмоциональным потенциалом, что один из моих друзей, известный профессор антропологии, однажды сказал мне: «Это самый “эротичный” папа двадцатого века!» Естественно, он имел в виду платонический Эрос, – эмоцию, возникающую от соприкосновения с земной красотой и возносящую человека к красоте небесной.

Иоанн Павел II не боялся своих эмоций, потому что научился открывать в красоте творений красоту самого Бога.

Нам не следует бояться своих эмоций. Любить людей или вещи любовью, несовместимой с любовью Божией, – вот, чего надо бояться. Только Бог в силах защитить нас от эмоциональных искажений, вызванных похотью. «Люби – и делай, что хочешь», – говорит нам блаженный Августин.8 Прежде, чем делать, что хочешь, тебе надо убедиться, что любишь в истине, а не во лжи. Для этого нужна искренность – с Богом, с собой, с окружающими.

«Сердце чистое сотвори во мне, Боже».9 Очищение сердца – это процесс, который никогда не заканчивается, подобно тому, как никогда не заканчивается процесс подчинения нашего разума и нашей воли разуму и воле Бога.

ЧАСТЬ II: НЕУРАВНОВЕШЕННЫЕ СЕРДЦА

1. РАЦИОНАЛИСТ

Есть сердца, удушенные разумом: рационалисты. Есть сердца, удушенные волей: волюнтаристы. Ещё есть сердца, удушающие разум и волю: сентименталисты.

Сердца, удушенные или удушающие, – сердца неуравновешенные.

Бывает, что сердце подавлено интеллектом. Например, есть люди, для которых жизненные ситуации – всего лишь повод к умножению их познаний. Таких людей ничто не затрагивает, не волнует, не умиляет. Они вечные зрители. Их ведёт любопытство. Они не способны отвечать на жизненные ценности ни радостью, ни грустью, ни сочувствием, ни любовью. Их интересует исключительно интеллектуальный анализ. На самом деле они настолько дистанцируются от объекта своего анализа, что неспособны проникнуть в него, а следовательно – и познать его.

Французский писатель Эрнест Ренан, автор мирового бестселлера Жизнь Иисуса (1863) – один из тех людей, чьё сердце подавлено разумом. Ренан не интересуется объектом познания: он интересуется познанием объекта. Он не интересуется Христом: он интересуется познанием Христа. Тайна Христа доступна ему не более, чем тайна жизни и мироздания. Гипертрофия интеллекта делает его сердце непроницаемым. Он не может уловить суть вещей. Одержимый познанием Христа, Ренан хочет «демистифицировать» Евангелия, но, «демистифицируя» Евангелия, он бессознательно воспроизводит Иисуса по своему образу. В своём воображении он разрабатывает легенду, в которую сам же в итоге и верит – «своего рода “Прекрасная Елена” христианства»,10 как скажет Марсель Пруст. Интеллект Ренана душит сердце, а сердце, бунтуя, порождает исключительно сентиментальный рассказ, пригодный лишь для «беззубых стариков, всему предпочитающих реповое пюре»11.

Как справедливо отмечает русский философ Павел Флоренский, «суть гениального мировосприятия – проникновение в глубь вещей, а суть иллюзорного – в закрытии от себя реальности».12 Ренан скорее прячется от Христа, чем пытается проникнуть в Его тайну. «Переделать» Христа, «перестроить» Его – лучший способ защититься от Него.

Вглядимся в «Христа на кресте» кисти Веласкеса. Лик Распятого частично скрыт за ниспадающими волосами. Бой был тяжёлым. Сын Человеческий мёртв, но Он всё ещё говорит с нами. Иисус говорит, что нам не следует бояться боли, потому что боль – пробный камень любви. Ренан, удушенный тем, что сам называет интеллектом, не позволяет своему сердцу удивляться, волноваться, увлекаться. Он считает себя слишком зрелым, слишком взрослым и просвещённым для такого упражнения.

Посмотрим на «Тайную вечерю» Джотто. Голова апостола Иоанна покоится на груди Христа. Ученик, которого любил Иисус, погружается в безбрежное море божественного милосердия. Каждый изливает своё сердце в сердце другого. Ренан прячется, не даёт себе прельститься чудом.

Вместо того, чтобы подняться до уровня Бога, Ренан низводит Бога до своего уровня, «переделывает» Его по ничтожным меркам своего выхолощенного сердца. В итоге благородный Христос Евангелия становится «симпатичным» Христом Эрнеста Ренана.

Бывает, что интеллектуалы с незаурядными способностями осознают несоразмерность места, которое занимает интеллект в их жизни. Хороший пример тому – французский философ Жак Маритен, родившийся в протестантской семье в Париже, и его жена Раиса Уманцова, родившаяся в еврейской семье на берегу Дона.

В 1901 году во время учёбы в Сорбонне Раиса и Жак почувствовали себя опустошёнными, задушенными преобладавшим в те годы сциентизмом13. Раиса вспоминает: «Мы тогда решили ещё на некоторое время довериться неизвестному; мы собирались отдать должное существованию как опыту, который предстоит получить, в надежде, что наш яростный призыв к смыслу жизни получит отклик, что новые ценности проявятся столь ясно, что полностью увлекут нас за собой и избавят от кошмара пагубного и бесполезного общества. Если же этот эксперимент не удастся, решением будет самоубийство; самоубийство – прежде, чем накопится пыль прожитых лет, прежде, чем иссякнут наши молодые силы. Мы решили свободно уйти из жизни, если невозможно будет жить по истине».14

Под влиянием писателя Шарля Пеги и философа Анри Бергсона, Жак и Раиса начали раскрывать смысл своего существования. Но великим освобождающим потрясением стало для них чтение в 1904 году Бедной женщины

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».