Александр Демидов – Причал (страница 2)
Глава 3
Подполковник приехал первым из обещанных людей, и приехал не как посланный работник, а как прибывающий к новому месту службы: в начищенных туфлях, с портфелем, и с ходу оглядел лагерь тем взглядом, каким осматривают позицию, — не «какой ужас», а «что тут у нас с рубежами».
— Здравия желаю, — сказал он Марату, хотя Марат ему никакого здравия не желал и вообще был в мокрых штанах и с распухшим пальцем. — Николай Степанович. Направлен к вам. — Он не сказал «направлен кем», и Марат понял, что толком никем: просто человек, которого некуда деть, приткнули к другому такому же, и они теперь будут вместе чинить причал, потому что больше их обоих девать некуда.
— Марат Салихович. Начальник тут. Вроде.
— Вижу обстановку, — сказал Николай Степанович, не слушая. Он прошёлся вдоль корпусов, заложив руки за спину, и обстановку он именно что видел — не разруху, а фронт работ, разбитый в голове на участки. — Значит, так. Корпуса — три единицы, из них одна аварийная, кренение градусов двадцать, восстановлению подлежит при наличии инструмента. Кровля — процентов сорок утрачено. Гидротехническое сооружение, — он кивнул на рёбра причала, — отсутствует как таковое. Котельная — понял уже, не топится. Личный состав какой?
— Какой личный состав, — сказал Марат. — Вы да я. Да Фазыл. Плотник ещё должен быть.
Николай Степанович помолчал. Что-то в лице его дрогнуло, коротко, и тут же встало обратно по стойке смирно, потому что он был человеком, привыкшим, что за словом «личный состав» стоят роты, а стояли — он, Марат в мокрых штанах и кочегар с картошкой. Он командовал зенитным дивизионом под Секешфехерваром, он выводил технику через Захонь, у него в подчинении были сотни людей и сотни единиц, — а теперь вся его армия была два штатских и один дед, и надо было делать вид, что это тоже войско, потому что иначе получалось, что он вообще уже никто, а с этим он согласиться не мог — ещё не научился.
— Три человека — это расчёт, — сказал он твёрдо, найдя всё же способ. — С расчётом можно работать. Организуем. Главное — организовать. Я в Венгрии выводил дивизию по графику, минута в минуту, а тут-то какой-то лагерь. — Он сказал «в Венгрии» так, как говорят пароль, чтобы собеседник понял: перед ним человек, который командовал. — У меня контейнер, кстати. Двадцать лет службы собраны сейчас в контейнере. Поставить некуда было, у свояка пока рядом с сараем покамест оставил. Стенка там, «Хельга», полированная, цветной телевизор. Здесь бы, знаете, комнатёнку какую при лагере, я бы и жил, и служил, чего мотаться.
И это «стенка рядом с сараем» сказало про него больше, чем Венгрия и график: человек привёз из хорошей жизни хорошие вещи, а вещи стоят в чужом сарае, и сам он стоит в чужом лагере, и всё нажитое за двадцать лет службы поместилось в один контейнер, которому нет места, как нет места и ему.
Плотник приехал под вечер, на попутке, и был он полной противоположностью всем предыдущим. Николай Степанович говорил — плотник молчал. Николай Степанович видел фронт работ — плотник, не сказав ни слова, подошёл к аварийному корпусу, положил ладонь на бревно, надавил, послушал что-то внутри дерева, обошёл, тронул угол, поковырял ногтем гниль, покачал головой. Он разговаривал не с людьми, а с домом, и дом ему, видно, отвечал понятнее, чем люди.
— Хабир, — сказал он, когда Марат спросил имя. И всё. Больше про себя он в тот день ничего не сообщил, да и в другие дни сообщал скупо, потому что слова были не его коньком, его коньком было дерево, и с деревом он был красноречив, а со словами — как Марат с молотком.
— Как думаешь, Хабир-абый, — спросил Марат, показывая на завалившийся корпус, — поднимем?
Хабир ещё раз оглядел корпус. Подумал. Посмотрел на Марата, на его палец, на подполковника в начищенных туфлях посреди бурьяна, на Фазыла, выглядывающего из будки, — оглядел всё войско, которому предстояло поднимать, — и сказал единственное, что было и приговором, и надеждой разом:
— Дерево хорошее. Люди плохие. — Подумал и уточнил, чтобы не обидеть: — Пока плохие. Руки-то есть у кого?
Рук, как выяснилось за этот день, толком не было ни у кого, кроме самого Хабира. Но он этого вслух говорить не стал, а пошёл разгружать с попутки свой инструмент — тяжёлый, промасленный, завёрнутый в тряпьё, единственное во всём лагере имущество, которое умело работать, — и Марат смотрел на этот инструмент с той же завистью, с какой Николай Степанович, наверное, вспоминал свою дивизию, а Фазыл — те времена, когда котёл топился и он был при деле.
Их было теперь трое у воды, да кочегар при будке, и надо было это малое как-то поднимать вместе.
Глава 4
Учительница пришла пешком от автобусной остановки, встала посреди лагеря, оглядела бурьян, завалившийся корпус и трёх мужиков, которые при её появлении почему-то все разом сделали вид, что заняты, и сказала:
— Здрасьте. Меня Гузель зовут. Мне сказали — что тут оздоровительный детский лагерь. Я что-то не вижу, где тут оздоровительный, и где тут лагерь и уж тем более детский.
— Будет, — сказал Марат.
— Когда?
— К заезду.
— А заезд когда?
— В июле.
Гузель посмотрела на завалившийся корпус, потом на календарь у себя в голове, потом опять на корпус, и по лицу её было видно, что она всё поняла и про этот июль и про эти шансы, но вслух сказала только:
— Понятно. — Так говорят «понятно» врачу, который только что сообщил неутешительный диагноз. — А кормить тут будут? Мне до сентября перекантоваться, в школе с марта зарплату не дают. Обещали хоть кормить.
— Кормят, — подтвердил Фазыл из будки. — Картошкой.
— Одной картошкой?
— Че сразу одной. — Фазыл оскорбился. — С луком.
Гузель вздохнула, поставила сумку и пошла смотреть, где ей жить, и по тому, как она шла — быстро, зло, не оглядываясь, — Марат понял, что прислали не размазню, прислали крепкую бабу, и обрадовался, потому что размазня при этом хозяйстве слилась бы к обеду.
Работать начали в тот же день, и первый общий рабочий день лагеря вышел такой, что лучше бы не начинали. Николай Степанович, обрадовавшись, что народу прибыло, тут же составил план и раздал ответственные участки, как раздавал бы огневые позиции: Марата — на общее руководство, Хабира — на корпус, Гузель — на спальни, себя — на организацию и контроль. План был разумный — оттого и посыпался практически сразу, потому что гражданские — не дивизия, а у людей на всё своё мнение, и первым мнение обнаружил Марат.
Поставленный на общее руководство, Марат немедленно пошёл руководить Хабиром. Хабир поднимал угол корпуса, и Марат, подойдя, стал объяснять, как это правильно делать — с точки зрения приложенной силы, с плечом рычага, с точкой опоры, всё грамотно, по науке.
— Тут, Хабир-абый, рычаг нужен, — говорил Марат. — Если взять точку опоры вот здесь, то усилие на плече…
Хабир слушал, кивал, и, пока Марат договаривал про плечо и усилие, молча подсунул под угол чурбак, поддел ломом и поднял, без всякого плеча и усилия, просто поднял, потому что знал, куда подсунуть.
— …распределится, — договорил Марат в пустоту, глядя на уже поднятый угол.
— Ага, — сказал Хабир. — Распределилось.
Он не издевался. Он вообще не заметил, что Марат что-то объяснял, — он был занят углом. И это было обиднее всякого издевательства, и Марат постоял, подумал и пошёл руководить дальше, к Гузели. Руководство закончилось так и не начавшись, потому что Гузель, едва он открыл рот, сказала:
— Мужчина. Вы матрас видите? Вот вынесите матрас, а потом руководите.
Матрас Марат вынес. Из матраса, стоило его тряхнуть, посыпались мыши, и не одна, а целое общежитие, и брызнули врассыпную, и Гузель на них не завизжала, а сказала им вслед короткое и емкое слово, какого учительнице говорить не полагалось, и продолжила выносить, а Марат смотрел на неё с восхищением и окончательно уверился, что баба крепкая.
Николай Степанович тем временем контролировал и организовывал, и от его организации страдали все, потому что он подходил и уточнял этап работы, а этап работы мешал работать. Подойдя к Фазылу, который нёс ведро, он спросил, согласно какому графику несётся ведро, и Фазыл, подумав, ответил, что согласно тому, что жрать все горазд, а воду на картошку носит он один, и Николай Степанович записал это к себе в блокнотик, где вёл учёт, — блокнотик у него был, а карандаша не было, и он писал огрызком, который тоже был явно откуда-то из Венгрии, потому что был не наш, красивый, с надписью на боку.
К вечеру появился пацан, сам, из леса. Постоял, поглядел, как они возятся.
— Чё, лагерь открываете? — спросил он тоном, в котором уже стояло предположение, что затея дурацкая. — Платить будете, если помочь?
— Тебе лет-то сколько? — сказал Марат.
— Достаточно.
И, договаривая это «достаточно», он одновременно, не глядя, ловко смёл со скамейки открытую банку сгущёнки, которую там оставил Фазыл, и банка исчезла в кармане так плавно, что это увидел только Марат.
— Сгущёнку положь, — сказал Марат.
— Какую сгущёнку, — сказал пацан, и карман его при этом отчётливо оттопыривался.
Марат посмотрел на оттопыренный карман, на пацана, прикинул, стоит ли война из-за банки, решил, что не стоит, и махнул рукой. Пацан, увидев, что скандала не будет, не ушёл, а сел на корточки в стороне и стал смотреть, как они работают, с видом полного превосходства.