Александр Демидов – Причал (страница 1)
Aleksandr Demidov
Причал
Александр Демидов
ПРИЧАЛ
ОГЛАВЛЕНИЕ
Часть первая. Май
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Часть вторая. Июнь
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Часть третья. Июль
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Часть первая. Май
Глава 1
Директор называл это доверием, и по тому, как часто он повторял слово «доверие», Марат понимал, что дело плохо.
— Кому я ещё поручу, Марат Салихович? — Ринат Хабибуллович ходил по кабинету, и половицы под ковром вздыхали в такт, старые, комбинатские, помнившие ещё, наверное, братьев Комаровых. — Тебе поручу. Ты человек серьёзный, технолог, голова. Лагерь надо поднять к сезону. Три месяца. Заедут дети — платно, понимаешь, за живые деньги, родители заплатят, это тебе не при советской власти бесплатно. Живые деньги, Марат Салихович. Нам сейчас каждая копейка важна.
Марат сидел и смотрел на директора, и ему было его жалко, потому что он видел то, чего Ринат Хабибуллович не говорил. Завод стоял. Не совсем стоял — дымил ещё одной трубой из трёх, — но шерсти не на что было купить, а на складах лежало сорок тысяч пар валенок, которых никто не брал, потому что вся страна вдруг разом решила, что валенок — это стыдно, это дедовщина, это совок, и надо теперь ходить в кроссовках, в кроссовках правда в минус тридцать можно ноги отморозить до синевы, зато не деревня и не совок. Валенок был тёплый и никому не нужный, ровно как сам Марат: тридцать лет он доводил его до ума, знал про войлок всё, что можно знать, — а теперь знание это стоило столько же, сколько сами валенки, то есть нисколько, и девать Марата было некуда, и лагерь этот был вежливым способом сказать: посиди пока там, не мешай нам тут умирать.
— А из чего поднимать, Ринат Хабибуллович? — спросил Марат. — Денег дадите?
Директор посмотрел на него с укоризной, как на человека, сказавшего непристойность в приличном доме.
— Денег, — сказал он. — Денег, Марат Салихович, нет ни у кого. Денег нет даже у меня. У меня есть валенки. — Он развёл руками, обводя ими весь несуществующий бюджет комбината. — Бери валенки. Меняй. Крутись. Ты голова, ты придумаешь. При советской власти всё было, и ума не надо было. Теперь наоборот: ничего нет, а ум нужен. Вот и поработай головой в новых условиях.
Так Марат стал начальником лагеря, которого не видел, с бюджетом в сорок тысяч пар валенок, которые никто не мог продать.
Лагерь стоял в двадцати километрах, на озере, куда заводской уазик довёз его, кряхтя и переваливаясь, как объевшаяся гусыня, по дороге, которую последний раз ровняли ещё при царе. Марат вышел и постоял у ворот. Ворота были — две железные створки с жестяными горнистами, и один горнист висел на одном болте и качался, и труба его смотрела в землю, как будто трубил отбой. За воротами росла трава по пояс. Дальше между соснами стояли корпуса — деревянные, длинные, с провалившимися местами крышами, и один совсем сел на бок, как выпивший. Ближе к воде чернел причал, точнее, то, что когда-то было причалом: доски сгнили и провалились, и торчали одни сваи, как рёбра.
Марат смотрел на всё это и не чувствовал ничего похожего на воодушевление. Он был технолог. Он привык, что перед работой есть чертёж, норма, регламент, — а тут не было ни чертежа, ни нормы, был бурьян и сорок тысяч валенок за двадцать километров, и он не представлял, с какого конца берутся за такое, потому что за такое он не брался ни разу в жизни.
— Кого надо? — сказал голос.
Из бурьяна, а точнее, из будки возле мёртвой котельной, вышел старик — маленький, кривоногий, в телогрейке поверх майки, несмотря на май, — и смотрел на Марата подозрительно, как смотрят на человека, пришедшего отнять законное.
— Я новый начальник, — сказал Марат. — С комбината. Лагерь принимать.
— А-а-а, — сказал старик так, будто давно этого ждал и понимал, что ничем хорошим это не светит. — Начальник. Ну принимай. Тут всё в порядке, я присматриваю. Второй год присматриваю. — Он оглядел развалины с хозяйской гордостью, как оглядывают ухоженное имение. — Тут бы только крыши маленько, причал маленько, воду, свет, столовую, забор — а так всё в полном порядке. Хозяйство крепкое. Меня Фазыл зовут. Кочегар. Только котёл не топится, но это ничего, лето ведь.
Марат посмотрел на «всё в порядке» — на завалившийся корпус, на рёбра причала, на горниста, трубившего отбой, — и понял, что спорить с определением бесполезно, потому что человек, называющий это порядком, живёт в каком-то своём мире, и в мир этот придётся как-то входить, потому что другого населения у лагеря пока не было.
— Крепкое хозяйство, — сказал Марат. — Это хорошо. С чего, Фазыл-абый, посоветуешь начать?
Старик подумал, пожевал губами, поглядел на небо, на озеро, на гостя.
— С обеда, — сказал он твёрдо. — У меня картошка есть. Валенки привёз? Нет? Плохо. Начальник, а без валенок. Ну садись так, покормлю. Только чтоб знал: я тут не за так гляжу, мне за это положено.
Что ему было положено и кем, он не уточнил, и Марат не стал спрашивать, а пошёл за стариком к будке, потому что до вечера всё равно надо было где-то быть, а картошка была, и это было пока единственное во всём хозяйстве, что имелось в наличии и работало.
Глава 2
Ночевать пришлось в будке у Фазыла, потому что ехать назад было не на чем и незачем, и Марат впервые за много лет уснул под чужой храп, на топчане, укрытый — он усмехнулся в темноте — валенком, точнее двумя, положенными вместо подушки, потому что подушки у Фазыла не водились, а вот валенки нашлись, у Фазыла всё в хозяйстве почему-то сводилось к валенкам, хоть он и уверял, что валенками не промышляет.
Утром Марат решил начать. Он был технолог, а технолог начинает с малого и понятного, с той операции, которую можно выделить, описать и выполнить. Он выбрал причал. Причал был нагляднее всего: рёбра свай торчали из воды, настила не было, и Марат рассудил, что настелить доски на сваи — дело простое, тут даже чертежа не надо, тут надо доску положить и прибить, и всякий дурак справится. Он нашёл в сарае доски — гнилые наполовину, но были и целые, — нашёл ржавые гвозди в банке, нашёл молоток и пошёл класть причал.
Первую доску он донёс до воды и понял, что не знает, как на неё встать. Сваи стояли редко, между ними была вода и, чтобы прибить доску к дальней свае, надо было как-то оказаться над этой сваей, а оказаться было нельзя, потому что настила ещё не было, а настил он и клал. Получалось, что для того, чтобы настелить причал, нужно уже стоять на настеленном причале. Марат постоял, подумал, попробовал зайти к решению с другой стороны, с третьей, и всякий раз выходило то же самое: чтобы начать делать, надо иметь уже сделанным то, что делаешь. В цеху это называлось бы нарушением последовательности операций, и виноват был бы технолог, то есть он.
Он всё же изловчился, лёг животом на первую свободную доску, положенную между сваями, дотянулся, приставил гвоздь и ударил молотком. Молоток попал по большому пальцу. Стало больно и обидно. Марат сказал слово, которого в цеху при женщинах не говорил, сунул палец в рот и полежал так, животом на доске, над зелёной водой, солидный человек сорока двух лет, главный технолог, лежал и сосал палец, и доска под ним медленно кренилась, потому что не была прибита, а не прибита она была потому, что он не мог её прибить, а прибить не мог, потому что она кренилась.
— Не так прибиваешь, — сказал сверху Фазыл.
Он стоял на берегу, курил и смотрел на Марата с тем интересом, с каким смотрят на цирковое представление.
— А как надо? — спросил Марат, не вставая, потому что вставать с кренящейся доски было отдельной задачей, к которой он ещё не подступился.
— А я откуда знаю, — сказал Фазыл честно. — Я кочегар. Я котёл знаю. Причал плотник кладёт. Ты плотник?
— Я технолог.
— Ну вот, — сказал Фазыл удовлетворённо, будто это всё объясняло и даже оправдывало. — Технолог. Технолог пущай командует. А класть плотник должен. Ты чего сам полез? Начальник, а сам полез. Непорядок.
И в этом «непорядке», вдруг понял Марат, лёжа животом над водой с отбитым пальцем, была вся его беда и вся правда его нового положения. Он полез сам, потому что не умел иначе: всю жизнь он делал работу сам, головой, и голова не подводила. А тут работа была не для головы. Тут нужны были руки, и руки не его, руки должны были быть чьи-то, а чьих-то не было — был он, Фазыл с котлом и картошкой, сорок тысяч валенок и бурьян. Одному это было не поднять.
Он кое-как сполз с доски обратно на сваю, вымок по колено, вылез. Палец распухал.
— Фазыл-абый, — сказал Марат, отжимая штанину. — Люди когда обещали быть? С комбината говорили — пришлют людей.
— Ну раз говорили — значит пришлют, — согласился Фазыл. — Обещанного три года ждут. — Он подумал и добавил, чтобы утешить: — Но, может, и раньше конечно. Картошку будешь? С утра без картошки, так все пальцы отобьешь. На голодный желудок нельзя причал класть, это же любой дурак знает.
Этого не знал никто, и меньше всех Фазыл, но Марат уже усвоил, что спорить с ним про то, что все знают, — только время терять, и пошёл за ним к будке, хромая на мокрую ногу и держа палец на отлёте, начальник лагеря, за первое утро самостоятельной работы не построивший ничего, кроме твёрдого понимания, что в одиночку он тут пропадёт.