Александр Делинский – Тени под куполом.Сломанный рай.Книга 1 (страница 2)
Слышу музыку – не настоящую, а синтезированную из человеческих дыханий.
На площадях дети играют с роботами-питомцами, старики бесконечно листают хроники прошлых веков, а на фасадах домов бегут лозунги:
«Труд – атавизм. Покой – совершенство. Человек – цель, а не средство».
Но камера, которой я вижу этот мир, чуть дрожит – словно воспоминание сопротивляется само себе.
Панорама смещается к югу, и за белыми кварталами «Верхнего кольца» я вижу иной район – тусклый, с затенёнными окнами.
Сектор Н-9.
Здесь запах иной: пыль, смазка, ржавчина.
Это те, кто обслуживает рай.
«Низы» – те, о ком в хрониках не говорят.
Оракул комментирует нейтральным тоном:
«Сектор Н-9 – зона социальной адаптации. Здесь работают потомки старых профессий: кузнецы, строители, ткачихи. Они сохраняют культурное наследие».
Но я вижу, что это не «культурное наследие» – это клетки.
Люди здесь изнашены, их улыбки мёртвые, а руки в мазуте.
Для остального города они – аттракцион.
Раз в неделю сюда водят экскурсии из Верхнего кольца.
Горожане приходят смотреть, как «старые» делают вещи руками – словно это шоу про вымирающий вид.
Я чувствую, как браслет чуть дрожит на запястье, будто не выдерживает правды.
Вспышки кадров мелькают одна за другой – словно он не хочет показывать всё, что хранит.
Голос Оракула глохнет, вместо него в наушниках тонкий шум, похожий на дыхание живого существа:
Город изнутри – совершенный.
Но за стеклом купола есть тьма, и даже память старается её не трогать.
Видение качается, и я будто лечу к самому периметру – туда, где сияние купола сливается с пепельными облаками.
Там, за чертой, всё другое.
И где-то там, за стеной, ждёт мой рождённый вопреки голос.
Браслет гаснет.
На последнем кадре – вспышка света, и купол на мгновение будто трескается изнутри, тонко и бесшумно, как лёд под шагами.
Город передо мной замирает.
Всё будто покрывается тонкой плёнкой тишины.
Воспоминание переключается – экспозиция меняется без предупреждения, как будто браслет пропускает внутреннюю страницу книги.
Я вновь стою в зале, но теперь витрины иные.
Под прозрачным стеклом – капсулы, наполненные светом, и в каждой – фигура младенца.
Голос Оракула мягкий, почти материнский:
«Генетическая стабильность – основа цивилизации.
Каждый ребёнок проходит анализ на дефекты.
Сострадание – это своевременная утилизация».
Слово «утилизация» произносится ровно, без интонации.
Я слышу его и понимаю, что даже память пытается скрыть смысл.
Между витрин вспыхивают строки текста, как шрамы:
«Ошибка ДНК. Аномалия нейрокода. Психогенетический сбой».
На одной из капсул вдруг проступает лицо – детское, спокойное, но глаза…
Они движутся.
Голограмма не должна двигаться, но она смотрит прямо на меня.
Радужка переливается, и на мгновение я вижу в ней собственное отражение – взрослое, испуганное.
Браслет щёлкает током.
Голос меняется – ровный поток фраз превращается в нечто дрожащее, как старая запись:
«Оракул говорит:
– Каждый дефективный – угроза общему благу.
– Сострадание – это тишина.
– Страх – это вирус.
– Не верь им».
Последние три слова звучат иначе – не в тональности системы.
Голос будто прорывается из-под неё, из человеческого горла, из глубины реальности, которую память пытается заглушить.
Я чувствую, как комната давит.
Свет меркнет, витрины становятся серыми, словно в них выключили время.
Кто-то проходит позади – шаги? Нет.
Эхо, не существующее в записи.
Я поворачиваюсь, и в стекле вижу не отражение своего тела, а женщину – смазанную, как призрак, с чёрными волосами и рукой, прижатой к животу.
Она говорит беззвучно, но я понимаю каждое слово:
Изображение гаснет, и зал рушится, как иллюзия.
Вместо голограмм – пустота, пыль, блёклые образы, где пластик плавится, а на стенах висят следы ожогов.
Браслет мигает предупреждением:
Я снимаю устройство, оно тяжелеет, будто внутри действительно живёт сердце.