Александр Давыдов – Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России (страница 9)

Осенью 1918 г. жизнь активистов комбедов была полна того, что называлось «революционной романтикой». В прокуренные помещения их штабов то и дело «пригоняли» (термин из описываемого времени) мешочников или крестьян — укрывателей хлеба. После изъятия продуктов их в спешном порядке допрашивали, отправляли под конвоем в уездную чрезвычайную комиссию. Особой доблестью считалось поймать мельника — пособника нелегальных торговцев. Дежурить в ночных засадах на дорогах, ведущих к мельницам, поручали самым отчаянным активистам комбедов, не пугавшимся ночной тьмы и холода. После того как они успешно справлялись с заданием, деревня на долгое время оставалась без мельника. Вспомним, что значительная часть реквизированного в результате подобных акций продовольствия потреблялась самими же членами союзов бедноты. Получается, одна часть крестьян попросту грабила другую. Вот к чему свелась деятельность комбедов. Член коллегии Наркомпрода Н. А. Орлов имел полное право определить методы комитетов как «голое насилие»[105].

Недовольные комбедами крестьяне выступали против обидчиков — «экспроприаторов», нередко с оружием в руках отстаивая свое право распоряжаться результатами собственного труда. Объединившись в отряды, они (вчерашние солдаты) громили комитетские боевые дружины. Известны случаи, когда деревни превращались в места кровопролитных сражений[106]. В этой внутри-деревенской гражданской войне погибло до 20 тыс. активистов комбедов и бойцов заградотрядов; потери неорганизованных и лишенных единого командования крестьян-инсургентов не могли не быть несравнимо большими[107]. Комбеды опирались на государство и потому в конечном счете побеждали.

Именно комитеты бедноты стали той силой, которая в очень многих регионах нанесла сокрушительный удар по мешочничеству. Приведем данные, которые позволяют определить роль комбедов в судьбах нелегальных добытчиков хлеба. Так, из отчетного доклада Воронежского губпродкома о положении дел за август — сентябрь 1918 г. узнаем, что активность комбедов «сильно сократила вышеуказанное зло (мешочничество — А. Д.)». В нескольких уездах и волостях комитеты, совершенно игнорируя допущение льготного провоза провизии, напрочь искоренили любые проявления мешочничества. В октябре Дьяконовский волостной комбед Курского уезда доносил в исполком уездного совета об установлении «зоркого наблюдения над мешочниками» и о том, что «мешочников в районе Дьяконовской волости не наблюдается». О таких же достижениях докладывал Дмитриевский уездный комитет бедноты Курской губернии в НКВД, Яндыковский волостной комитет Астраханской — в губпродком и т. д[108].

Достижения объединений бедноты в искоренении нелегального рынка имели оборотную сторону. Прослеживается закономерность: в тех районах, где комбеды установили железный порядок, пресекли мешочничество и лишили крестьян возможности торговать, сельские труженики резко сокращали посевы и в 1919–1920 гг. и в основном проедали запасы прошлых лет. Невозможность продать продукты означала отсутствие стимула к труду. При этом хлеба в сколько-нибудь достаточном количестве Советская власть не получила. «Заготовка хлебных продуктов через комитеты бедноты была незначительна», — с разочарованием констатировал 5 декабря 1918 г. докладчик на расширенном заседании руководителей Курского губернского продовольственного комитета и инструкторов Наркомпрода[109].

Между тем ликвидировать нелегальное снабжение оказались не в состоянии даже комбеды. О его упразднении говорить не приходилось. Спекулянтам-мешочникам благоприятствовало и то, что в самой организации комбедов далеко не все было в порядке. Оказывается, революционный (антирыночный) ригоризм, яркие проявления которого были описаны выше, отличал методы работы примерно половины комбедов. По данным анкет, обработанных в начале 1930-х гг. исследователем В. Н. Аверьевым, 53 % комитетов проводили реквизиции продовольствия. Остальные на это не решались (трудно решиться на открытый грабеж соседей!), ограничивались формальным учетом хлебных излишков[110]. При этом достижения комбедов сплошь и рядом преувеличивались ими же самими. Представители волостей и уездов стремились представить себя в выгодном свете перед инструкторами и контролерами вышестоящих комбедовских органов. В свою очередь, губернское начальство занималось приписками в отчетах, посылавшихся в Наркомпрод. Например, в Наркомате справедливо сомневались в достоверности поступивших из Череповца сведений о том, что во всей губернии «за спекулянтами смотрят сотни глаз и вывезти без разрешения ни одного фунта хлеба совершенно нельзя»[111]. Местные начальники блефовали; превратить огромный регион в зону, где полностью покончили с куплей-продажей, было невозможно.

Нелегальным сельским продавцам хлеба и мешочникам далеко не всегда приходилось встречать в лице членов комбедов достойных противников, жестких и бескомпромиссных бойцов. Дорвавшись до власти и легких заработков, деревенские активисты то и дело теряли голову — пьянствовали и воровали. Некоторые перегоняли реквизированный хлеб на самогон. Известны случаи, когда во время обысков и реквизиций «активисты» комбедов присваивали все, что попадалось под руку — не только продукты, но и оконные рамы, ведра, стулья и т. д. Наконец, они становились оптовыми поставщиками продуктов мешочникам[112]. Вот авторитетное свидетельство комиссара продовольствия Щигровского уезда Курской губернии: «Запасы хлеба у крестьян ими (активистами комбеда — А. Д.) безусловно были найдены… но запасы эти не попали в наши руки, а были разделены между местной беднотой, а излишек частью был продан заправилами комитетов бедноты по 100–120 руб. за пуд мешочникам…, а остальной перегнан на самогонку»[113]. Примечательно, что, обнародованный на губернском съезде продовольственных работников, этот факт был воспринят всеми присутствующими как обычный, рутинный.

Нередко деятели комбедов не гнушались заниматься мешочничеством. Показательные в этом отношении сведения привел московский мешочник Б. А. Иванов, рассказ которого о поездке в деревню поместил на своих страницах журнал «Рабочий мир» (орган Московского центрального рабочего кооператива). Выше упоминалось о деревне Колодезь, расположенной в Московской губернии на реке Оке, на самой границе с Рязанской губернией. Говорилось выше и о деревенском председателе комбеда по прозвищу Никон, державшем в ежовых рукавицах всех односельчан. Оказалось, этот непримиримый борец с «мироедами» и «спекулянтами», организатор обысков у односельчан и ночных караулов выдавал местным и приезжим мешочникам за взятки официальные разрешения на провоз продовольствия в столицу. В помощниках у него «ходил» односельчанин, который реквизированные продукты «сплавлял в Москву». «Вот тебе и комитет бедноты! — заявлял Б. А. Иванов. — Не так страшен, конечно, черт, как его малюют»[114]. Судя по замечаниям мешочника и по обилию критики в адрес комбедов, многие руководители комитетов торговали реквизированными съестными припасами. Сами комбеды начали превращаться в коллективных мешочников. Таким был один из итогов военно-коммунистического хунвэйбинства.

Большевистские вожди, проводя военно-коммунистическую политику, попытались занять позицию третьего радующегося, столкнув друг с другом разные группы сельских жителей. Деревня оказалась терроризированной. Между тем довольно скоро стали выявляться многочисленные злоупотребления, окончательно разрушавшие сельскую стабильность. Кроме того, ленинцы обнаружили тенденцию превращения комитетов бедноты в политическую альтернативу компартии. Недаром по заключению VI Всероссийского чрезвычайного съезда Советов (ноябрь 1918 г.) комбеды становились «вершителями всей политической, административной и хозяйственно-экономической жизни села и волости». Съезд объявил, что они сыграли свою роль. Напоследок им поручалось завершить переформирование советов[115].

Тем не менее так называемый «комбедовский» период отнюдь не закончился. Никакой передышки деревня не получила. Известно, что комитеты бедноты вовсю действовали в ряде регионов еще и через полгода после объявления об их роспуске[116]. По заявлениям очевидцев, еще очень долго «отношение к мужику было свирепо-комбедовским», а в деревнях по-прежнему заправляли «комиссары пистолетного вида»[117]. Да и новые местные органы власти фактически были теми же комбедами, попросту выступавшими под другим названием. Нередко комитеты бедноты преобразовывались в сельскохозяйственные коммуны.

Колхозы и совхозы рассматривались как продолжатели дела комбедов. Весьма примечательно: в ноябре 1918 г. Совнарком принял постановление о создании фонда развития коллективных хозяйств в размере 1 млрд руб. (для сравнения: в 1918 г. советское государство поставило в деревни всей страны промышленных товаров в обмен на сельскохозяйственные на 1,8 млрд руб.)[118]. Реализация партийно-программной установки на развитие коллективного и государственного сельского хозяйства была важной частью военно-коммунистической политики. К 1919 г. на селе начитывалось более 3 тыс. советских (государственных) хозяйств. 14 февраля 1919 г. было принято «Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию». В нем законодательно утверждался преимущественный статус коммун, артелей. Единоличник же отодвигался на второй план; причем все виды индивидуального землепользования определялись как отжившие[119]. Власть решила, что крестьяне усмирены и пора переходить к более активному коммунизированию деревни. К концу 1920 г. в стране существовало 17 тыс. коллективных хозяйств[120].