Александр Давыдов – Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России (страница 8)
Драконовские порядки на селе
Мешочническое движение в годы военного коммунизма представило основную форму торгово-рыночных отношений — нелегальных, поскольку экономические свободы были запрещены. Оно представило мощную социальную силу, постоянно срывавшую попытки большевиков установить хозяйственную блокаду деревни.
На собраниях активистов комбедов то и дело раздавалось в адрес мешочников: «…считать как контрреволюционеров», «арестовывать контрреволюционеров», «объявить врагами народа»[86]. На состоявшемся в начале ноября 1918 г. Первом съезде комитетов деревенской бедноты Северной области в докладе комиссара снабжения С. П. Воскова была поставлена перед комитетами первоочередная задача: «Запретить продажу хлеба частным торговцам, спекулянтам и мешочникам»[87]. Следуя предписаниям сверху и своим собственным решениям, союзы бедноты стали полицейскими органами в деревне. Они наделялись соответствующими функциями и полномочиями. Им надлежало устанавливать надзор за каждым приехавшим в деревню[88]. Подозрительного человека следовало обыскивать. При выявлении любого указания на причастность к мешочникам (например, при обнаружении «николаевских» денег, еще котировавшихся в деревне) виновника следовало предавать суду. Нелегальные снабженцы причислялись к политическим государственным преступникам; в изучаемое время различия между политическим и уголовным преступлениями не существовало.
Члены комбедов зорко следили за своими соседями и их гостями. «Общее собрание постановило: взять на учет хлеб, крупный и мелкий скот, а также граждан села Тростенца», — именно так формулировалось в протоколе общего собрания бедняков этого населенного пункта Новооскольского уезда Курской губернии[89]. Подобные по смыслу резолюции («взять на учет скот, а также граждан»!) часто принимались на собраниях членов комитетов бедноты. А поскольку сельские активисты не очень-то надеялись на «классовую принципиальность» неимущего населения и знали, что «комбедовцы» тоже мешочничают, то принимали решения такого типа: «Вести ожесточенную борьбу со всеми появившимися спекулянтами-мешочниками, а также следить друг за другом»[90].
Особо подчеркнем: «комбедовцы» не просто отнимали хлеб, а боролись с «нелегальщиной», со «спекуляцией». Их совесть была, по их представлениям, чиста, и это придавало им силы. Они выступали борцами за идею. В частности, председатель союза бедноты Чернянской волости Курской губернии Бобиченко требовал в сентябре 1918 г.: «Надо действовать решительно и не замедлять реквизицию хлеба, т. к. в противном случае весь хлеб пойдет на сторону — вы-везется мешочниками»[91]. Проводили такие распоряжения в жизнь те самые десяток-другой «активистов», которые выдвигались в каждой волости и составляли сплоченный коллектив. Они в отдельных случаях собственноручно проверяли карманы и поклажу подозрительных личностей, в других — доносили о появлении мешочников в комбед или в продовольственный комитет, при этом официально получая определенный процент от реквизированного имущества[92]. Уходить от контроля мешочникам и крестьянам-продавцам становилось все трудней. Под флагом борьбы со спекуляцией деятели комбедов терроризировали местное население. Например, страх на сельчан деревни Колодезь, расположенной на р. Оке в Московской губернии, наводил председатель местного комбеда. Его в деревне называли Никоном (полностью — Никанор Борисович) и характеризовали следующим образом: «Ведь Никон этот — зверь какой-то. Каждую неделю делает у нас обыски, караулит… его как чумы боятся, молока и то не продают»[93].
Комитеты бедноты брали под особый контроль традиционные места встреч мешочников — горожан и сельских владельцев продуктов. Своеобразными деревенскими товарными биржами в то время стали территории, расположенные поблизости от мельниц. Крестьяне прикреплялись к определенным мельницам и имели право изготавливать муку только по разрешениям комбедов. К каждому мельнику была приставлена «учетная комиссия». Для того чтобы по дороге сельчане не могли продать свои продукты ходокам, «активисты» регистрировали и сличали вес вывозимого из деревень и прибывавшего на мельницы зерна[94].
Широко применялись штрафные санкции. Штрафы для продавцов хлеба и для мешочников назначались произвольно и доходили от десятков до 1000 рублей. Нередко суммы были очень велики; хороший дом в деревне стоил в 1918 г. от силы 6 тыс. рублей[95]. Нетрудно догадаться, что разница в размерах штрафов определялась различиями в состоятельности провинившихся и, соответственно, степенью их приближенности к «эксплуататорам». Участников нелегального торга пытались стравить друг с другом. В некоторых районах принимались решения об изъятии обмененных мешочниками товаров и их «возвращении прежним владельцам»; достаточно было задержанному мешочнику донести в комитет на продавца хлеба — и он получал назад привезенные и проданные им вещи[96]. Впрочем, насколько известно автору, мешочники не пользовались этой своей привилегией — властям не доверяли, крестьян боялись.
Комитеты бедноты относили односельчан, уличенных в связях с мешочниками, к «лишенцам»; изгоняли их из местных советов, запрещали им выступать на сельских сходах. Активисты комбедов арестовывали односельчан и передавали в руки чекистов. Наиболее жесткой позиции придерживались члены комбедов в хлебопотребляющих уездах. В отдельных случаях они высылали продавцов продовольствия за пределы уездов, а имущество конфисковывали. Использовали на работах по погрузке и разгрузке дров[97]. Комбеды Псковского уезда приняли такое постановление: «Вести самую отчаянную борьбу с мешочничеством и спекуляцией, для чего применять самые строгие меры… вплоть до расстрела на месте»[98]. И это не пустая угроза. Известны случаи убийств мешочников членами комбедов[99].
В конце лета — начале осени 1918 г. продовольственная диктатура была вынужденно и на время смягчена. Наркомпрод разрешил пассажирам иметь при себе продовольственный багаж весом до 24 кг (полутора пудов). Между тем к этому времени многим комбедам уже и Наркомпрод был не указ. В период «полуторапудничества» и вызванного им подъема мешочничества деревенские активисты ускорили формирование при волостных комитетах бедноты добровольческих заградительных отрядов. Активисты каждой из 10–15 входивших в состав волости деревень в случае необходимости вызывали на помощь собственный мобильный «заград»; до того им приходилось обращаться за «силовой» поддержкой в государственные продкомитеты. В тех населенных пунктах, где союзы бедноты были малочисленными, все их члены составляли сельскую реквизиционную «артель»; каждый получал от губернских или уездных продовольственных комитетов винтовку и патроны. «Сельский пролетариат» отправлялся на «реквизиционные» заработки; это чем-то напоминало прежние сезонно-артельные работы. Конечно, на первых порах некоторых смущала необычность промысла. Однако довольно скоро «революционеры» перестали стесняться, поскольку большинству очень понравились условия сдельной оплаты. В одних местах им выдавалась четвертая часть реквизированного продовольствия на весь отряд, в других — на каждого караульщика по 10 руб. с пуда хлеба, конфискованного у приезжих мешочников или у соседей-спекулянтов. В конечном счете изъятая комбедами у мешочников провизия оказывалась в кооперативах и по льготным ценам распределялась среди лояльных сельчан[100]. Последние покупали по символическим ценам отнятые у мешочников и «кулаков» лошади и подводы.
Прибыльные занятия реквизициями все больше нравились комитетским заградотрядам. Неслучайно их бойцы обрушились на разрешенное властями «полуторапудничество». Они заявляли, «что ходоки (мешочники
Комитеты бедноты стали самой серьезной угрозой для крестьянского рынка. Если раньше нелегальных торговцев грабили на железных и водных дорогах, то теперь центр борьбы с ними был перенесен в деревни, леса и поля. Здесь мешочники были более уязвимы: учтем, что на станциях нередко они могли рассчитывать на помощь со стороны защищавших их красноармейцев (вчерашних мешочников), а на селе надеяться было не на кого. Приведем заслуживающее доверия и записанное в 1934 г. свидетельство И. Гордиенко — члена действовавшего при военном коммунизме в Казанской губернии реквизиционно-заградительного отряда. Характеризуя методы работы деревенских «заградовцев», он говорил: «Пробовали выставлять заслоны, мало помогает. Через огороды, поля тащат. Кого поймаем, отнимаем (продукты —
Комбеды старались контролировать каждую сельскую дорогу, ведущую к железнодорожным станциям, базарам и мельницам. Их кордоны выставлялись в лесах, полях, за деревенскими огородами. Находившиеся в засадах сельские активисты, хорошо знавшие местность, без особого труда ловили своих соседей, которые направлялись с продовольствием навстречу мешочникам. По ночам сторожа грелись у костэов и «ходокам» удавалось такие «караулы» и «засады» обходить стороной. Нередки случаи, когда ночные караульщики от страха начинали стрелять направо и налево — в том числе по случайным прохожим. Например, в материалах состоявшегося в конце сентября Первого Тверского губернского съезда комитетов бедноты читаем: «Дежурным дается строгий наказ не расстреливать без крайней нужды патронов»[104].