Александр Давыдов – Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России (страница 20)
Между тем в послеоктябрьский период военно-коммунистический почин верхов все чаще совпадал с анархическим и «антибуржуйским» порывом низов. Повсеместно создавались комиссии по борьбе со спекуляцией, увеличивались масштабы анархической, «антибуржуйской» деятельности. В Воронеже, например, все магазины и склады были опечатаны, а после снятия печатей товаров в них не оказалось. В Твери в 1918 г. было закрыто около тысячи частных торговых заведений и при этом открыто всего 52 советских распределителя с полупустыми полками. Торговое сословие оказалось терроризированным. Сложнейшие и многообразные функции закупки, доставки, хранения, сортировки и т. д. товаров попыталось взять на себя немощное государство и потерпело фиаско[259]. Так проявлял себя военный коммунизм. Его оборотной стороной и атрибутом явился мощный нелегальный рынок.
На смену организованным коммерческим структурам пришли сотни тысяч мельчайших торговцев с мешками, в которых — взваленных на собственные спины — они перемещали из региона в регион миллионы пудов провизии и товаров. По свидетельству профессоров А. А. Арутюняна и Б. Л. Маркуса, именно мешочничество выразило «своеобразие экономики Советской республики в период гражданской войны»[260]. Упоминавшийся выше член коллегии Наркомата продовольствия и главный редактор бюллетеня «Известия Наркомпрода», известный кооператор и бывший меньшевик Н. А. Орлов полагал, что четверть взрослого населения страны регулярно занималась мешочничеством. Для сравнения (по его же данным): другая четверть занята была «вялым, рутинным трудом» на предприятиях и в армии, а оставшаяся половина служила в канцеляриях[261]. Отсюда следует, что жизнь кипела лишь там, где находилась первая «четверть». Николай Александрович выносил вердикт по горячим следам событий. На страницах официального издания он сам, его корреспонденты, сотрудники редакции пытались дать всестороннюю характеристику мешочничества. Трудясь в штабе продовольственной диктатуры, в Наркомпроде, Орлов старался выступать проводником реалистической политики в отношении вольного рынка.
Исследуя состояние нелегальной экономики при военном коммунизме, видный экономист (впоследствии член коллегии Наркомата финансов) Л. Н. Юровский обращал внимание на следующий парадоксальный факт: «Мелкая нелегальная торговля продовольствием — мешочничество — получила столь широкое распространение, что в торговле никогда не участвовала активно такая значительная часть населения»[262]. Как видик, военный коммунизм привел к обратным, совершенно противоположным результатам.
Думается, мешочническая эпопея выявила в полной мере свойственный нашему народу огромный приспособительный, адаптационный потенциал. Дорога, кочевье — вот атрибуты повседневной жизни многих и многих россиян в те годы. Простое население страны, так называемые «маленькие люди», оказалось в кризисной — невыносимой — ситуации. На первых порах они попытались разрозненно, индивидуально спастись. Возникло «потребительское» мешочничество. Сотни тысяч несчастных, изнуренных россиян отправились за хлебом. Действовали поодиночке, создавали хаос на транспорте, то и дело подвергались грабежам и насилию.
Между тем довольно скоро вступили в действие механизмы самоорганизации. Энергичные, предприимчивые нелегальные снабженцы видели выход в объединении усилий, в создании коллективов. Центрами тесного и постоянного общения мешочников выступали рынки. Самый крупный — Сухаревский (на одноименной площади — будущей Колхозной) в Москве. В центре суровой пролетарской диктатуры, ополчившейся против нелегальных добытчиков провизии, раскинулось вольное рыночное торжище. Сухаревка стала символом военного коммунизма и его мешочнической экономики. Встречаясь в таких местах, самоснабженцы договаривались о совместных поездках, вырабатывали маршруты, распределяли функции. Их коллективы отличались устойчивостью. Хлебные экспедиции становились регулярными. Сельские жители ждали прибытия мешочников и запасали провизию для товарообмена. Как представляется, можно вести речь о создании сети неформальных и неучтенных, безуставных мешочнических кооперативов, субъектах нелегальной рыночной экономики.
Мешочническое движение периода военного коммунизма — это в первую очередь совокупность коллективов профессиональных мешочников; представители их вполне осознавали конъюнктуру рынка, а также овладевали навыками противостояния многочисленным трудностям. Движение обиженных и несчастных одиночек — «потребителей» сохранялось, но в большинстве случаев важной роли в снабжении и распределении оно не играло.
Советское государство рассматривало мешочников как идеологических противников, а также как главных конкурентов в борьбе за хлеб и, стало быть, власть (кто кормит, тот и властвует). Оно объявило им войну, от исхода которой целиком зависела судьба военного коммунизма. На карту была поставлена ленинская доктрина.
Численность отправлявшихся на эту войну после 1918 г. бойцов различных заградительных и продовольственных подразделений оказалась сопоставимой с численностью красноармейцев, принимавших непосредственное участие в военных действиях на фронтах. Аппарат Наркомата продовольствия и его местных организаций в конечном счете стал состоять из 145 тыс. сотрудников; как уже упоминалось, сформированная при нем реквизиционная армия насчитывала до 80 тыс. человек. Кроме того, Военно-продовольственное бюро ВЦСПС организовало армию из 20 тыс. чел. Во много раз большей была численность сотрудников структур (военное и железнодорожные ведомства, НКВД, ВЧК), время от времени привлекавшихся Наркомпродом для борьбы с мешочниками. Соответствующие формирования создавали и местные органы — комбеды, советы, ревкомы. Примечательно: заградотряды объединялись в крупные соединения (Курский реквизиционно-продовольственный полк, 2-я Тамбовская продовольственная дивизия)[263]. Недаром значительная часть хлеба, доставленного продотрядами, это был хлеб, не изъятый у крестьян, а реквизированный у мешочников[264].
Мешочники в свою очередь активно противостояли Советскому государству. Формы этого противостояния отличались многообразием. Начиналось с попыток обмануть борцов с нелегальным снабжением — использовали огромные накладные карманы, конструировали баржи и даже гробы с двойным дном и т. п. Немалое место отводилось взятке, которая превратилась в значимое средство регулирования взаимоотношений противостоявших сторон. На многих дорогах дело доходило и до вооруженных столкновений заградотрядов с коллективами мешочников[265].
Власть была вынуждена считаться с нелегальными снабженцами и постепенно уступала им. Время от времени вводилось т. н. льготничество, когда самоснабжение частично легализовывалось. Нередко заградотряды предпочитали не связываться с вольными добытчиками хлеба и пропускали в города их эшелоны или обозы. Цены Сухаревского рынка публиковали бюллетени Нарком-прода, ими руководствовались государственные структуры. Периодически проводились облавы и аресты, после которых уже через несколько дней арестованные спекулянты возвращались к своему промыслу и продавали провизию тем же чекистам.
Рискну предположить, что мешочнический фронт стал третьим фронтом Гражданской войны. Первый — противоборство Красной армии и антисоветских вооруженных формирований. Второй — война с крестьянством за хлеб, разжигание революционного противостояния в деревне. Третий — война на дорогах и рынках. Постоянное противодействие мешочников и крестьян продовольственной политике большевистской власти заставляло последнюю снижать градус ригоризма, уступать. Так дело дошло до нэпа. Простой народ, «маленькие» люди сначала приспособили к своим нуждам нежизнеспособную военно-коммунистическую политику Советской власти, а затем добились ее отмены.
Как мы видим, в период Гражданской войны вполне определилось центральное место ушедшей в подполье рыночной экономики в процессе выживания российского народа. Специфические «дорожные отношения», создание «бродячих сообществ» — все подобные обстоятельства представляются современным этнографам важным элементом своеобразной этнической культуры. Ее назвали «культурой дороги», понимая под этим «комплекс этнических традиций — обычаев и норм, вещественных атрибутов и представлений, связанных с передвижениями»[266]. «Кочевая Россия» стала тем способом существования социума, который выражал многообразие форм адаптации отечественного народа к экстремальной ситуации. Пытаясь совершить героический прорыв к светлому будущему, большевики пришли к разрушенному настоящему.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Политика, основанная на отказе от товарно-денежных отношений, поставила страну на грань катастрофы. Обнаруживавшиеся в архивных фондах письма, отправленные населением во власть и в редакции газет в рассмотренный нами период, свидетельствуют: военный коммунизм запечатлелся в сознании народа как время невероятных лишений и испытаний. Недаром к 1921 г. наступило общественное отрезвление. Волна очередного революционного сумасшествия пошла на спад. Произошел отказ от крайностей уравнительной ригористической политики.
Кризис заставил большевистскую элиту на проходившем в марте 1921 г. X съезде РКП(б) формально отказаться от «старой экономической политики» («сэп» — в 1921 г. так иногда называли военный коммунизм). В целях сохранения власти для накопления сил и нового штурма дальновидный В. И. Ленин провозгласил политику нэпа, которая в партии воспринималась как термидорианский поворот. Это было признанием поражения, ибо из истории революций ленинцам было известно: после термидора последует разгром радикалов.