Александр Давыдов – Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России (страница 14)
Реквизиционная политика
Организация контрибуций, реквизиций и конфискаций стала значимым направлением политической деятельности, которое идеологически презентовалось как исторически обусловленная форма экспроприации экспроприаторов. На деле оно воплотило в себе те процессы, которые можно определить как возврат общества к изжившим себя традициям вековой давности. Реквизициями занимался князь Игорь и — вспомним — сильно пострадал от возмущенных древлян. Во времена Анны Иоанновны «доимочный приказ» посылал в деревни взводы солдат для реквизиций домашнего скота и скарба; крестьяне, не соглашавшиеся добровольно отдавать свое добро, арестовывались, заковывались в кандалы, отправлялись в тюрьмы. В итоге оказывалось, что расходы по осуществлению таких акций редко возмещались отнятыми у селян провиантом и имуществом.
Увлечение конфискациями достояния граждан было присуще не одним российским руководителям. В 1918 г. германские власти предпринимали попытки наладить реквизиции продовольствия на территории Украины. К каким только средствам они не прибегали! Например, специально обученные собаки отыскивали спрятанный хлеб. Однако наладить эффективную государственную систему сбора продовольствия на Украине немецкие власти не сумели. Вместе с тем успешно развивалось «посылочное» направление снабжения германского фатерланда провиантом: немецким солдатам разрешили закупать провизию у крестьян и ежедневно отправлять домой по десять фунтов в деревянных коробках. У армии появился серьезный стимул организации продовольственного снабжения — и дело пошло. Большую часть из полутора миллионов тонн продуктов, доставленных с Украины в 1918 г. в Германию и Австро-Венгрию, собрали именно таким частным образом. Фактически это была форма немецкого мешочничества, только (в отличие от отечественного нелегального снабжения) поощряемая властью. Примечательно, что на Украине пришлось открывать многочисленные лесопилки и столярные мастерские для изготовления ящиков, в которых военные отправляли домой свои посылки[180].
Большевистских вождей России ничему не научил негативный опыт предшествовавших поколений и современников-иностранцев. В данном случае они соглашались с утверждением А. В. Суворова о том, что «там, где русскому здорово, немцу — смерть».
Реквизиционную вакханалию вовсю развернули на местах большевистские органы, поощряемые «центром». Ревкомы, исполкомы и еще десятки организаций выдавали ордера на проведение обысков и реквизиций. Часть отнятого у жителей имущества транжирилась самими экспроприаторами, среди которых находилось немало любителей легкой жизни за чужой счет. Однако оставшуюся часть реквизированных у «эксплуататорских» классов «излишков» все же свозили на склады совнархозов, исполкомов, чрезвычайных комиссий. Распределение экспроприированного имущества между лояльными гражданами осуществлялось по ордерам, удостоверявшим нехватку у них обуви, одежды или мебели.
Изъятие у буржуазии сапог, пальто и стульев верховное руководство мало интересовало. Другое дело — сохранившиеся у населения драгоценности, золото. В начале 1919 г. большевистские правители решили прибрать их к рукам. В этой сфере «революционный» процесс осуществляли не «на глазок», а по инструкции. Развернулась кампания по отъему у граждан ценностей стоимостью свыше 10 тыс. руб., изделий из золота весом более 16 золотников (около 70 грамм).
При ВЦИК действовала комиссия, отвечавшая за наполнение складов «красных подарков» реквизированным у «буржуазии» имуществом. Их развозил по фронтам нарком по военным делам Л. Д. Троцкий. Из приказа коменданта штабного поезда Троцкого Р. А. Петерсона от 12 августа 1919 г. узнаем, что в перечень презентов для героев входили: «Золотые мужские часы с боем, цепочкой, брелоком…, золотое обручальное кольцо тяжеловесное…, золотая дамская шейная для муфты цепь»[181].
В период «смуты» 1918 — начала 1920-х гг. массовая реквизиционная практика распространилась не только на домашнее имущество «буржуазии», но и на складские запасы и на товары торговцев. Порядка з учете изъятых вещей, ценностей и провизии не наблюдалось. Акты с подробными перечнями реквизированных предметов отсутствовали. В лучшем случае экспроприаторы писали: изъяты «корзина, завернутая в рогожу», «ящик с вещами», «ящик запертый». В вещевых хранилищах имущество разворовывалось. Например, в отчете за 1919 г. Челябинской реквизиционной комиссии значилось, что проверка «обнаружила в складе учетной комиссии совершенный хаос: вещи валяются как попало, не разобраны — в одном ящике можно найти все, а в другом пусто. Служащие праздно ходят из угла в угол, произвольно роются в вещах»[182]. Полный беспорядок царил и на складах губернских чрезвычайных комиссий[183]. Запасы отнятого у населения добра погибали — таков был результат многочисленных военно-коммунистических экспроприаторских кампаний.
Интерес представляет обнаруженный автором в архивном фонде доклад «О продовольственных реквизициях», составленный в середине 1918 г. контролером петроградского губернского Комиссариата по продовольствию И. А. Кржижановским. Он сформулировал вывод: «Октябрьский переворот внес полный хаос и дезорганизацию в реквизиционную деятельность как продовольственных, так и других организаций». По мнению аналитика, результат данных разрушительных процессов стал вот таким: «С этого момента [с переворота. —
Реквизиции проводили все, кто имел оружие и право выдавать мандаты. Вместе с тем государство, существовавшее за счет изъятий товаров у населения и организаций, претендовало на роль монополиста в сфере их проведения. Недаром экономический отдел Лужского совета депутатов (совнархоз) 10 декабря 1918 г. разослал волостным «совдепам» телеграмму, в которой строго в очередной раз распорядился: «Всякого рода конфискации и национализации имущества в пределах Лужского уезда без разрешения Совета народного хозяйства воспрещаются»[186]. Как видно, любой мог прийти и ограбить по «всякого рода» поводам. Эту вакханалию остановить телеграммами было затруднительно. По-прежнему вместе с уполномоченными государством организациями экспроприаторами выступали прикрывавшиеся его титулом организации и коллективы[187]. Например, имеются в виду воинские части. «Отличались» в данной связи работники железнодорожной охраны. Так, осенью 1918 г. «чины охраны» Ириновской железной дороги под Петроградом неоднократно уличались в мародерстве: под лозунгом борьбы с мешочничеством они отнимали у пассажиров картофель и молоко. В архивном деле — в докладе петроградской ревизионной комиссии «По делу о реквизиции продуктов на Ириновской железной дороге» — упоминается интересный и показательный факт: на станции Нева 22 сентября 1918 г. отряд из 10 охранников «отнял у гражданина Михайлова 66 бутылок молока, из которых 35 бутылок были распиты в переулке». Все, что мародеры не «распили», они продали на станции по 4 рубля за бутылку.
Вместе с тем линейные служащие не упускали возможностей заняться коммерцией. В том же деле говорится об оптовой закупке охранниками «у проезжавших» молока для «продажи его в своем ларьке где-то на Выборгской стороне». Примечательно, что известие о таком гешефте отнюдь не удивляло ревизоров; речь шла о распространенном в рассматриваемое время явлении[188].
Марксистские программные положения об экспроприации экспроприаторов на практике освящали обычный грабеж простых граждан.
Мир хижинам —
война дворцам
Советская жилищная политика, основы которой оформились при военном коммунизме, рассматривалась властью как мощное и эффективное средство управления людьми. Она была выражением курса на тотальное огосударствление и применялась в качестве средства дисциплинарного воздействия на «нетрудящихся» и нарушителей порядка. Жильем власть поощряла и наказывала граждан.
Военный коммунизм был комплексной политикой, смысл которой состоял в развертывании наступления на любые виды частной собственности. Под ударом оказалась в том числе жилищная сфера. Большевики объявили о национализации квартир и комнат в городах в декрете, опубликованном в виде проекта 25 ноября 1917 г. и окончательно утвержденном 20 августа 1918 г.; в селах допускалась реквизиция домов по решениям сельских сходов. Отменялись все сделки по продаже, покупке, залогу недвижимости и земли в городах. Власть приступила к реквизициям «богатых» квартир; к ним относились те, в которых количество комнат превышало число членов семьи (двое детей приравнивались к одному жильцу). Лишние комнаты следовало немедленно освобождать для заселения в них семей красноармейцев и рабочих. Мебель при этом следовало оставлять на месте[189]. В 1919 г. определяется жилищная человеко-норма — 8–9 кв. м, в результате чего в одну крупногабаритную «буржуазную» комнату стали вселять нескольких граждан. Так возникли юридические основания для постоянного преумножения численности коммунальных квартир «покомнатно-посемейного заселения».