Александр Давыдов – Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России (страница 13)
Вопреки здравому смыслу, в ноябре 1918 г. была полностью национализирована оптовая и розничная торговля; большинство коммерсантов объявлялось врагами со всеми вытекавшими карательными последствиями. Городская экономика превращалась в единое государственное предприятие. Был нарушен ключевой экономический закон, согласно которому усиление роли государства в народном хозяйстве может осуществляться только при условии соответствующего усиления организованности ее структур и институтов. В советской России наблюдался обратный процесс разрушения последних.
Видные современные статистики, россиянин Андрей Маркевич и американец Марк Харрисон, в своей монографии 2013 г. пришли к выводу о том, что «экономический спад в период революции и Гражданской войны был более значительным, чем это следует из предыдущих исследований». Стержневой причиной хозяйственного коллапса они называют «агрессивную политику военного коммунизма, сопровождавшуюся широкомасштабной конфискацией имущества и государственным произволом». По справедливому утверждению авторов, «собственно военные столкновения» нанесли значительно меньше ущерба[166]. Приведем еще один выразительный факт. Важнейшая для России текстильная отрасль пережила такое падение производительности, какое можно назвать полной катастрофой: количество веретен с 7 млн летом 1917 г. уменьшилось до 350 тыс. летом 1920 г.[167] Все домны страны потухли, прекращали работу угольные шахты. По данным председателя ВСНХ А. И. Рыкова, даже на «ударных» военных предприятиях бракованная продукция составляла до 90 % всего объема производства[168].
В 1920 г. (в сравнении с началом мировой войны) продукция крупной промышленности составляла 13 %, а мелкой — 44 %. Небольшие частные предприятия удачно сопротивлялись военно-коммунистическому хаосу. Было очевидно, что их огосударствление никак не стояло на повестке дня. Однако, вопреки здравому смыслу, доктринеры из ВСНХ приняли 20 ноября 1920 г. постановление «О национализации мелкой и средней промышленности» — обобществлялись мастерские, на которых трудилось от пяти человек (если функционировал «мотор» — двигатель) и от десяти (если «мотора» не было)[169].
Исполнительская дисциплина в аппарате управления была крайне слабой. Поэтому на местах в циркуляры обычно не вчитывались, а, руководствуясь «классовым чутьем», попросту прогоняли хозяев всех предприятий, объявляя последние государственными. Национализировались деревенские кузницы, ветряные мельницы, швейные мастерские[170].
Национализацию, то есть покушение на ключевые права большой части населения, можно рассматривать как одну из причин Гражданской войны. Вместе с тем обусловленные ею разрушение экономики и ухудшение положения народа стали причинами подъема забастовочного движения, представлявшего одну из форм социального противостояния. Жестоко подавлялись рабочие стачки в Туле, Сормове, Орле, Твери, Брянске, Иваново-Вознесенске, Астрахани[171]. Экономический кризис сочетался с социальным и политическим.
Денежное хозяйство
На рубеже 1917–1918 гг. были аннулированы ценные бумаги, акции и облигации, а также арестовывались вклады граждан в сберегательных кассах. Советская Россия отказалась от своих международных долгов. В нарушении всех государственных обязательств российские революционеры не обнаруживали ничего зазорного, ибо аннулирование займов они рассматривали в контексте приближавшейся мировой революции. Так, заместитель наркома финансов А. И. Потяев писал: «Когда в этих (развитых) странах рабочий класс захватит власть, он признает полностью наше аннулирование, и таким образом мы полностью избавимся от эксплуатации»[172].
Предметом особой ненависти большевиков стал банковский капитал. Утром 14 декабря 1917 г. отряды Красной гвардии заняли основные кредитно-финансовые учреждения столицы, после чего ВЦИК принял декрет об их национализации. Выразительно, что массовое обобществление произвели в отношении указанных учреждений гораздо раньше, нежели в промышленности. Большевикам не терпелось поскорей разорить врага, определявшегося по критерию социального происхождения. В данной связи неясно было, как поступить с кооперативными кредитными товариществами. Все-таки кооперация — не вполне капитализм. Недаром последним огосударствленным (в декабре 1918 г.) банком стал кооперативный Московский народный банк. Действовавшие при его участии общества и союзы прекращали существование.
Вновь созданный Государственный Народный банк, объединенный с казначейством и подчиненный ВСНХ, фактически превратился в обычную центральную расчетную кассу. Вместо банковского кредитования вводилось организованное из центра государственное финансирование и материально-техническое снабжение. Хозяйство все более натурализовывалось. Накапливать капиталы легальным путем становилось невозможно, в результате расцвела пышным цветом теневая экономика.
Денежный оборот от месяца к месяцу все чаще заменялся системой лимитированного распределения по «заборным» книжкам. Уже в начале 1918 г. один из известных деятелей ВСНХ Юрий Ларин предлагал вообще упразднить деньги. Его призывы принимались на ура рядовыми коммунистами. Журналист В. Брянский в июне 1918 г. высказывался: «В деньгах все зло, они должны быть уничтожены… стоит только уничтожить деньги… воцарятся абсолютная свобода, свободный труд, свободная любовь и свободная совесть»; Брянский недоумевал, «почему этот главный корень зла не может быть вырван сейчас же, немедленно»[173]. Большинство коммунистической элиты (А. Рыков, Е. Преображенский и др.), настроенное примерно в том же духе, признавало идеологическую несовместимость социалистического строя и финансовой системы. Тем не менее оно остереглось незамедлительно разрушить последнюю. Предложение Ларина в тот раз отвергли исключительно из-за его «преждевременности»[174]. Был выбран курс непротиводействия (иногда — поощрения) галопировавшей инфляции. Большевики перестали контролировать денежную эмиссию. Символично, что финансирование промышленности (наряду с Наркоматом финансов) было поручено органу управления индустрией — ВСНХ[175]. Денежные сделки становились бессмысленными, им на смену приходила меновая торговля. Россия вступала не в коммунизм, а в средневековье. Остряки говорили: национализация торговли означает, что вся нация торгует.
Со временем отменялась плата за жилье, электроэнергию, топливо, за пользование телеграфом, телефоном, почтой, медикаментами. Решающую роль в снабженческо-распределительной сфере начал играть мешочнический натуральный обмен. Большевики все чаще проповедовали идею ненужности денег, поскольку дела со строительством социализма и даже коммунизма так далеко продвинулись. Стоимость «совзнаков» стремилась к нулю. За годы военного коммунизма денежная масса увеличилась в 11 тыс. раз. Для сравнения: покупательная способность рубля в 1917 г. уменьшилась в 4–5 раз. Уже в 1919 г. до 60 % бюджетных доходов тратилось на печатание новых рублей. За незамедлительную отмену денег принялся агитировать крупный большевистский хозяйственник В. В. Оболенский (Н. Осинский). Идеолог партии Н. И. Бухарин полюбил выступать с модными публичными заявлениями о том, что снижение роли денежного обращения создает условия для перехода к коммунизму[176].
Ликвидировав основы цивилизованных рыночных отношений, большевики упразднили предпринимательство и лишились важной статьи доходов — налогов. Их место заняло такое явление, как «контрибуция». На революционном новоязе это слово обозначало обложение данью буржуазных слоев населения. На первых порах местные чиновники так увлеклись денежным обложением зажиточного населения, что центру ничего не осталось. Тогда в октябре 1918 г. ВЦИК принял декрет «О чрезвычайном налоге», разделивший сферы интересов регионов и высшего начальства. Кампании по сборам чрезвычайных налогов объявлялись периодически центральными и местными органами и рассматривались в виде акции по «уничтожению эксплуататоров как класса». В феврале 1919 г. «имущие классы» Харькова обязывались сдать 600 млн руб., в апреле штраф в 500 млн был наложен на «буржуазию» Одессы[177].
До нас дошли показательные документальные свидетельства местного чрезвычайного налогообложения. 15 марта 1919 г. Грайворонский уездный исполком Курской губернии «наложил контрибуцию на буржуазию для местных нужд уезда пять миллионов рублей», 20 июля Дорогощанский волостной ревком Грайворонского уезда указал «разрешить для содержания волостного ревкома наложить контрибуцию в сумме ста тысяч рублей на лиц по усмотрению волостного ревкома». На местах контрибуцию накладывали на владельцев граммофонов, бобровых шапок и воротников, выездных лошадей, квартир, состоявших из более чем трех комнат, и т. п.[178] Россиян, пытавшихся уклониться от контрибуций, не просто арестовывали, помещали в тюрьмы и концлагеря; их объявляли заложниками, то есть в условиях «красного террора» именно они должны были подвергаться смертной казни за «преступления контрреволюционеров». Вот как объяснил в декабре 1919 г., кто такой заложник, Ф. Э. Дзержинский: «Это пленный член того общества или той организации, которая с нами борется. Причем такой член, который имеет какую-нибудь ценность, которой противник дорожит, который может служить залогом того, что противник ради него не погубит, не расстреляет нашего пленного товарища»[179]. Сбор чрезвычайных налогов большевиками рассматривался как форма классовой войны.