Александр Давыдов – 49 дней с родными душами (страница 6)
Я начал сегодняшнюю запись с бабушкиной внятности, а ведь сколько ее личность и жизнь задает вопросов. Дедушка обитал в глубинах и высях. Не скрывавший ничего, он весь был окутан высокой таинственностью. Но, пожалуй, не менее загадочно бабушкино столь трезвое с виду существование. Пойми Дедушку – и откроются горние тайны, а Бабушку – поймешь значительный пласт человеческого бытия. Я не претендую ни на то, ни на другое. Могу лишь сказать, что по складу ума, мне трудное давалось легче простейшего, а не будь Бабушки в моем детстве, и вовсе могло б не даваться.
Нет, все-таки Бабушку, столь настойчиво, даже подчас навязчиво присутствующую, в отличие от деликатно устраняющегося Деда, в семье ценили меньше, чем его. И отчего так – идут годы, а Дедушка, кажется, всегда рядом, и смерть его недавним событием. А Бабушка сразу после смерти, кажется, отдалилась вдаль времени. Дедушку я не видел мертвым, его смерть стала для меня событием духа, – при его почти бесплотной легкости, казалось, он просто примкнул к сонму ангелов. Его смерть словно б не связанная с ветшанием тела явилась для меня неизбежным поворотом судьбы, даже не его, а моей собственной. А смерть Бабушки долгие годы маячила впереди черным пятном, отравляя мое детство. Казалось, что она станет неизбежно первой смертью любимого мною человека, с которой мне придется встретиться впрямую, очно. Тут еще и бестактность родителей, говоривших, как о неизбежном: «Бабушка скоро умрет». Конечно, мне в назидание, чтобы относился к ней побережней. Но мне-то от этих слов свет становился не мил.
Отец, детство которого тоже, наверняка, прошло в подобном же страхе, сумел душевно пережить смерть матери, постепенно привык к ее длительному и постоянному умиранию. У Бабушки, возможно, был род нервной болезни, – лет, говорят, с сорока ей казалось, что она на пороге смерти. Время от времени, а с годами все чаще, Бабушка сперва для Отца, а потом для меня устраивала, как мы называли, «учебные тревоги». Сообщала по телефону: «я умираю», и бросала трубку. Я несся к ней, но, признаться, с каждым годом все менее охотно. Бабушка, обладая всем набором непременных старческих болезней, прожила больше девяноста лет. Возможно, эта паника, которую Бабушка сеяла все ж, думаю, невольно, и отдалила ее в конце концов от сына. Я же постепенно почти разуверился в ее возможности умереть. Может быть, это долгое умирание отстранило от меня бабушкину жизнь сразу после ее кончины. Ведь я долгие годы осваивал ее смерть, привыкал к ней. Первой ушла Мама, которая уж точно казалась мне вечной.
Я за многое благодарен Бабушке, благодарностью не возвышенной и горней, а простой житейской. Дедушка рассказывал мне библейские притчи, Бабушка – назидательные истории, веками передававшиеся изустно от бабушек внукам. Она пела мне древние колыбельные песни. Дедушка воспитывал дух, – не знаю уж сколько преуспел, – Бабушка – здравый смысл, правда напополам со своим фантазерством, – и, как показало время, немного преуспела. Внушенный ею здравый смысл стоял на страже моей жизни, не давая и в труднейшее время обратиться в хаос, фантазия же скрашивала жизнь. А моя, – эх, не сглазить бы, – некоторая удачливость на хлеб насущный мне тоже всегда казалась следствием бабушкиной ворожбы, упорства ее стремлений, умевших влиять на жизнь близких ей людей. Бабушка больше заботилась о моем теле, чем о душе, впрочем, прививая практичные нравственные понятия. В мой здравый смысл она верила, как всегда в неказистом настоящем различая черты обнадеживающего будущего. Или же она верила в свою способность вылепливать желательное будущее из, казалось, непригодного материала. Надо сказать, что от ее устремленности будущее не шарахалось в испуге, как бывает, а пускай подчас неохотно, но покорялось. На этой бодрой ноте закончу сегодняшнюю запись.
День 12
7 февраля, четверг
Странным образом, в здравый смысл Отца Бабушка верила меньше, чем в мой, оттого больше за него тревожилась. Было время, она записала Отца в неудачники, и его жизненный триумф приняла чуть ли не как укор себе или, как сбой во всемирной непреложности. По крайней мере, не слишком наслаждалась его успехом, как умела радоваться своим мелким жизненным победам. В Отце энергия бабушкиного честолюбия обрела слишком уж благодатную почву, развив масштаб личности до неприличного для достойной и умеренной семьи размаха. Вымышляя будущее для родных людей Бабушка знала меру, лишь немного приправляя его фантазией. Неумеренной была разве что самоотреченность, подобная той, с которой она раздавала свое, казалось, столь лелеемое имущество. Увлеченная чужим будущим, Бабушка подчас забывала о собственном, теряла чувство собственных перемен. Иногда казалось, что она обитает в вечном «сейчас», – не следствие ли раннего формирования личности? Возможно, потому Бабушка и проиграла, растянувшуюся на полжизни тяжбу с женой своего брата в плоскости быта. Та, действительно мерзкая баба, в отличие от нее была вовсе лишена фантазии, да и жизненных правил, зато энергична и вся устремлена к цели.
Может быть мне кажется, но так я чувствую теперь, – мои родные в высокой мере соответствовали своим семейным ролям. Но другие были больше идеей, сгустками чувств, а Бабушка наиболее добросовестно выполняла весь комплекс бабушкиных обязанностей, за то ей спасибо. Она и назидала, и баловала, и подсовывала кусочки повкусней, ведь, как и положено бабушке, была превосходной кулинаркой. Также и отстаивала от справедливой критики посторонних, а, бывало, и от родительской объективности. В отношении близких она сознательно избегала объективности, следуя принципу: «хулители всегда найдутся».
Мог ли я не любить свою Бабушку? Но сдружился с нею лет в пятнадцать, когда стал прислушиваться к семейным историям, которые она, наверняка рассказывала мне и раньше. Думаю, много раз, но прежде я пропускал их мимо ушей. А, прислушавшись, обнаружил, что они занимательны и живописны, в тональности Шолом-Алейхема и позже прочитанного Зингера. Бабушка оказалась хорошей рассказчицей, но, как я ни пытался, мне не удалось протянуть свою предысторию в полуместечковый живописный городок. Так и остался человеком ниоткуда, от родных душ и еще, пожалуй, вычитанный из книг. Потому мне так легко стать литературным персонажем, улечься на чистые листы, как вот сейчас.
Бабушка из всех родных была наименее персонажем, вся от жизни. Я чувствую, как она противится быть распластанной на листе. Выходит лишь бледный и туманный ее образ. Нет, полнокровную Бабушку трудно обратить в идею. Она была начитана, но не видела себя в литературном обрамлении, а если фантазировала, то без помощи книг. Как я говорил, Бабушка казалась трезвей других членов нашей семьи, но в ее виденьи себя тоже присутствовал изъян. И представлявшийся ей облик жизни не думаю, чтобы был слишком точен, ведь она страстно пыталась навязать ей свое, пусть и уповая на здравый смысл и разумный поступок.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.