Александр Чуманов – Обезьяний остров (страница 25)
— Вы еще не поняли ничего, Шикльгрубер, — печально сказала Фанатея, прикрывая пылающие глаза огромными ресницами, задумчиво пощипывая жиденькую растительность на подбородке. И тут глаза распахнулись на всю ширь. — Вы ничего не поняли, Шикльгрубер! Вы продолжаете иронизировать! «Как вы изволите выражаться». «Все довольны?»! А я считаю, что родители вовсе не случайные имена дают своим младенцам. Считаю, что это промысел Божий. Пусть я не специалист, но, надеюсь, после меня слово еще возьмут специалисты и выскажутся по данному поводу.
Так вот, Господь Бог неспроста надоумил ваших родителей, Шикльгрубер! Я в этом убеждена. Но у вас был шанс. Вам надлежало всю жизнь смиренно жить со своим именем, всей жизнью своей вам надлежало доказать, что вы ничего общего не имеете с тем Шикльгрубером, которого мы все очень хорошо помним. Вот только такой шанс у вас и был. Ваш шанс, ваш крест, ваш венец терновый и все такое прочее. Пусть меня богословы поправят и дополнят, если сочтут нужным.
Но вы пошли по другому пути, Шикльгрубер. Обманув бдительность начальства и рядового люда, пролезли в освобожденные поэты. Получили паек и бумагу. Сколько горя вы собирались еще принести всем нам, прикрывшись придуманным именем, а, Полинезий? А, Ползучий?
Итог диспута подвели, как это и предусматривалось заранее, признанные богословы, а также начальство. К исходу дела Фанатея оказалась по-иезуитски как бы непричастной. Богословы и теологи пришли к выводу, что поэтесса благодаря своему исключительному поэтическому чутью очень верно осветила суть даже некоторых теоретических проблем, не только практических. Что, конечно, должно быть как-то отмечено уважаемыми председателями, присутствующими на диспуте. А еще святые отцы решили, что перемена богоданного имени есть предумышленное нарушение одиннадцатой заповеди. Как же, вместо привычного старого — попытка внедрить непривычное новое!
Бедный Полинезий как услышал эти слова, так обвил дерево верхними и нижними конечностями, а также хвостом, когти в него вонзил и только зубы оставил незанятыми. Глаза у несчастного сделались совсем безумными. А все кругом закричали наперебой. И смысл крика был одинаков.
— Борис Арнольдович, Борис Арнольдович! — взволнованно зашептала Нинель. — Крикните скорей и вы, ему все равно не поможешь, ну, крикните а то она опять на вас смотрит!
Действительно, Фанатея глядела на Бориса Арнольдовича своими страшными глазами, на сей раз презрения в них не было, но зато легкая неопределенная улыбка блуждала на губах. Мона Лиза, конечно, тоже улыбалась неопределенно, но не так. Совсем не так.
Как назло, ничего стоящего Борису Арнольдовичу на ум не шло. А Фанатея глядела. Ему не шло а она глядела.
— Некрасиво менять имя! — от волнения Борис Арнольдович дал петуха.
Конечно, это было не Бог весть что, но улыбка роковой женщины стала, кажется, определенней. Кажется, в ней появилось нечто, напоминающее благосклонность. Уфф! Она перевела взгляд на оберпредседателя.
Нинель приобняла Бориса Арнольдовича сзади должно быть, в знак одобрения. Беспокоясь за него, она, кажется, одна из всех удержалась от участия в общем оре, в верноподданническом неистовстве должно быть, сама не заметила, как это вышло. Самуил Иванович, напротив, крикнул не одно, а несколько проклятий в адрес разоблаченного. Решимость защитить поэта, поставив на карту собственную жизнь, вовремя покинула его, уступив место решимости обезопасить себя.
Наконец ритуальные вопли прекратились, иссякли. Самые ретивые крикуны умолкли и теперь тщательно вытирали пену у ртов, горделиво поглядывая на Фанатею, а также по сторонам. Несколько молодых крепких ребят окружили вцепившегося в дерево обезумевшего поэта, среди них были Роберт с Жюлем, и стали отрывать Полинезия от фикуса. Это оказалось делом нелегким. Поэт отрывался вместе с клочьями коры, его когти ломались, и темная кровь текла из пальцев. Впрочем, нет. Не только и пальцев, а уже изо рта, носа. Кто-то, видимо в приступе усердия, заехал бедняге по лицу. И не раз. Уже вся растительность на лице была запачкана. А кровь продолжала стекать на грудь, засыхая там.
Все-таки несчастного отодрали от дерева. Хотя он был очень силен своей предсмертной силой. Даром что поэт. И вот когда его отодрали, он тоже стал кричать, как несколько минут назад кричали другие. Только в этом крике не было никаких слов. Лишь одна бесконечная, душераздирающая нота…
Крик оборвался также внезапно, как и возник. Словно какой-то запирающий механизм сработал в горле.
Молодые добровольцы совсем уж было собрались тащить преступника к месту казни, но Полинезий вдруг отстранил всех жестом, дав понять, что и сам знает дорогу. И первым прыгнул. За ним ринулись добровольцы, взяв его в плотное кольцо, а потом и все остальные. Мардарий обогнал стадо и занял место во главе его, придержав темп, чтобы ставший замыкающим оберпредседатель не отставал. Таким образом, Борис Арнольдович, Самуил Иванович и Нинель оказались где-то в самой гуще скачущих тел.
— Хорошо, что оплакивать беднягу некому, — тихонько молвила Нинель.
— Да, это хорошо, — согласился Самуил Иванович, — это очень даже хорошо.
— Так у него никого нет? — спросил Борис Арнольдович, лишь бы что-нибудь спросить.
— Мать была, но недавно схоронили мать, — пояснила Нинель.
«Схоронили, — невесело усмехнулся про себя Борис Арнольдович, — старушка свалилась с дерева, и ее тут же растащили на куски неразумные любители мертвечины. А маэстро Фогель сыграл свое традиционное: „Буммм, пара-пара-буммм, пара-пара-бум-бум-бу-буммм…“ Вот и все похороны…»
Борис Арнольдович смотрел по сторонам и уже узнавал некоторые деревья. Этот путь он проделывал второй раз за один день, но все равно — большой прогресс. Узнавать деревья в джунглях.
Он так увлекся этим узнаванием деревьев, что путь показался совсем коротким. Мелькнул между деревьями прогал, потом еще один, а вот уже показалась заросшая кустарником проплешина, просека, сделанная в незапамятные времена упавшим с неба самолетом.
Нельзя сказать, что тигры в этот поздний час разгуливали рядом с лобным местом косяками. Но когда люди приблизились, когда поставили приговоренного к смерти на специально предназначенную для этого ветку, один зверь показался из кустов. Значит, у него уже был рефлекс на гражданские мероприятия.
Несчастного Полинезия Ползучего — Шикльгрубера — поставили на специальную ветку, точнее, он сам встал на нее, окружили его со всех сторон, чтобы у бедняги не возникало бесплодных надежд и сумасшедших замыслов. Те, что имели слабые нервы или слабонервными прикидывались, расположились подальше, а обладатели стальных нервов или желавшие свои нервы закалить встали поближе.
Порфирий Абдрахманович оказался в аккурат над обреченным. У оберпредседателя в данном мероприятии были строго определенные обязанности, которые ни на кого не дозволялось перекладывать.
— Ну, говори свое последнее желание! — приказал суровым голосом Порфирий Абдрахманович.
— Жить хочу! — не задумываясь, выпалил бедняга.
— Хммм… — на какой-то момент опешил распорядитель казни. — Ну это… знаешь ли… не предусматривается. Желание не должно касаться изменения приговора.
— Зачем тогда весь этот фарс?
— Можно и без фарса, если желаешь.
— Нет-нет, стойте… Сейчас… Даже не знаю… Женщину?.. Пожалуй, нет… Вина?.. Не дадите… Может, последнее стихотворение прочитаю?
— Я против, — сунулась было Фанатея, стоявшая в самом первом ряду.
— Но-но, ты не слишком-то!.. — сверкнул глазами оберпредседатель.
Женщина смутилась, словно сама сверкала хуже.
— Читай! — разрешил Порфирий Абдрахманович.
И Полинезий, задрав глаза на Луну, завыл волком:
Когда прозвучали первые строчки, Борис Арнольдович испугался. Подумал, что стихи про него. Потом успокоился, понял, что нет, не про него, а лишь навеяны его появлением на Острове. Ему сделалось еще жальче поэта. Еще печальней ему сделалось от осознания того, что живых поэтов, по всей вероятности, не ценят ни в каком мире. Что, видимо, такая закономерность действует по всей Вселенной.
— Кончил, что ли? — осведомился Порфирий Абдрахманович. — Или позабыл чего?
— Все, — прошептал совсем освобожденный поэт.
— Мог бы и подлиннее что-нибудь продекламировать. Но теперь что ж… — Оберпредседатель обвел строгим взглядом зрителей. — Да исполнится воля Господня!
И он подал специальный знак, относящийся к Мардарию и другим присутствовавшим на мероприятии младшим председателям. Их было всего трое. Они кинулись к осужденному, завязали ему глаза каким-то лоскутком да и столкнули с ветки. Тот покорно полетел к земле, но в последний момент сделал отчаянный кульбит в воздухе, как-то извернулся и повис, не долетев до земли метра полтора.
Младшие председатели, уже потиравшие руки после выполнения малоприятной обязанности, стали разжимать пальцы осужденного, в нарушение всяких правил обхватившего спасительную ветку. Но ничего у них не выходило. И дело непозволительно затягивалось, рождая неуправляемые эмоции в некоторых сердцах.