Александр Чуманов – Исходя из соображений (страница 13)
Стоп. Мечтать о свободе надо. Хоть о чем-нибудь надо мечтать...
— Эй, ты чего молчишь?
«Я думал, тебе дурно. Совсем забыл, что ты старый космический волк...»
— Не ври! Компьютеры не забывают.
«И тем более, не врут...»
— Слушай, не идет из головы твоя сказка... И вообще... Говорим — коровы, корова... А что изначально обозначало это слово?
«Такое живое существо на Земле было. Домашнее. Большое. Конечно, не как коскор, но соизмеримо. Оно было совершенно безобидно. Оно было полезно. Почти как синтезатор. Оно целыми днями поедало натуральную траву, а выдавало... Очень качественные продукты питания выдавало... Во многих местах Земли корова была символом жизни, священным животным, ей даже памятники ставили...»
— А мы синтезатору поставим... Знаешь, у нас на факультете никто про корову не знал. А просто у нас придуманы всякие словечки. Курсантский фольклор или жаргон. Вожкоскор — пастух, факультет ВКК — высшие коровьи курсы, коскор — космическая корова, Энергохранилище — пастбище... Я сейчас даже все и не вспомню...
«Фольклор — такая штука, на которую все претендуют, и настоящего автора не найти. Потому, собственно, и фольклор... А что до этих слов—то им тысячи лет... И тысячи лет назад они имели похожее значение...»
Хмырин хотел еще поспорить насчет авторства, в нем еще жил факультетский патриотизм, но тут опять сирена:
— Уи-уи-уи!
И вновь на табло:
«Пристегнуть ремни! Переход на параболическую!»
Хмырин только руку протянул, и в руке оказалась пряжка ремня. Щелкнул — готово. И основной двигатель как опять загудит, как заревет!
Кончилась невесомость. Секунду бы Хмырин промедлил и хряпнулся бы так...
«Опытный! В этом коскоре еще не было таких опытных космонавтов. Многие жили здесь десятилетиями, но никто не решался расстегивать ремни во время промежуточной остановки».
А Хмырин только-только собирался пожалеть, что никто не видит, как он мастерски владеет телом в условиях невесомости, что никто не похвалит. Впрочем, и раньше не хвалили, и раньше досадно было... А тут, пожалуйста —доброе слово. Так приятно...
Вышли на параболическую орбиту — снова наступила невесомость. Земля стала быстро исчезать во тьме и скоро исчезла совсем. Далеко ли увидишь тусклые искры муниципальных солнц?..
Несколько часов лету до ближайшего шлюза в ЖЗ. Полная невесомость, полное безделье.
Поспать, что ли? Сказано — сделано. Ремень отстегнул — и все. Ничего больше не надо, ни кресла, ни зыбки. Только не дергаться во сне. А это у Хмыри-на — отработано.
Часа два удалось вздремнуть. Проснулся Хмырин, чувствуя себя куда бодрее, чем во все предыдущие сумасшедшие дни. Что значит — невесомость! Конечно, только для того, кто понимает.
А тут:
«Пристегнуть ремни? Торможение!»
— Уи-уи-уи!
Руку протянул — пряжка в руке. Очень вовремя проснулся. Работают биочасы, как сказал бы старик Гацкий. Жив ли, сыт ли? Или голоден? Или дошли до него руки узкого специалиста-практика?..
В правом иллюминаторе — как и прежде, звезды. Где-то совсем близко должен быть Меркурий. Над ним нет муниципальных солнц, только радиомаяк для пролетающих мимо, чтоб не врезались Но об этом пусть у пастуха голова болит.
В левом иллюминаторе — чернота. И вдруг — ослепительный свет! Свет сквозь редкую толстую решетку? Как он потрясает новичков! Больше, чем невесомость, больше, чем что бы то ни было! Ведь большинство так и проживает целую жизнь, ни разу не увидев настоящего света.
— Уи-уи-уи!
«Надеть защитные очки и не снимать до полной адаптации!»
Хмырин, конечно, игнорирует команду. Смотрит незащищенными глазами, слегка прищурившись. Не впервой! Однако на глаза набегают обильные слезы. Наверное, сказывается ночь, проведенная внутри «абсолютно черного тела». Приходится надеть очки. Глаза еще пригодятся.
Шлюз открыт. Сквозь решетку виден огромный солнечный диск. Коскоры свободно проходят сквозь дыры в решетке. Флагман, как полагается, замыкает. Кругом висят красные катера охраны.
И вот уже вся эскадра внутри ЖЗ. И поверх решетки наползает затвор. Чтобы солнечная энергия не утекала понапрасну. И все. Звезд больше нет, есть замкнутое Щитом Целесообразности пространство, посреди него термоядерный солнечный шар.
Тоже потрясающее зрелище. Кажется, будто падаешь на эту страшную, добела раскаленную сковородку. Но это только кажется. Во-первых, до сковородки еще уйма километров, во-вторых, если и падаешь, то постоянно промахиваешься. Такова околосолнечная орбита.
Там и сям видны другие эскадры. До них далеко. Они располагаются в лучах светила по усмотрению своих ВКК. Кто в каком пространственном секторе. Лишь бы не слишком близко друг к дружке. Располагаются и ложатся в дрейф. Солнца хватает на всех. Даже с избытком.
Флагман обычно держится от Солнца подальше. Он старается быть в тени своей эскадры — не так жарко, не такое сильное излучение. У флагмана тоже есть аккумуляторы, хотя, находясь в тени, много энергии не запасешь. Но много и не требуется —лишь бы работали синтезатор и кондиционер. Моторы, само собой... И еще кое-что.
Зажглось табло.
«Приступить к исполнению служебных обязанностей».
Ага, тяжесть исчезла, значит двигатель остановился окончательно. Значит прибыли.
«Открой жалюзи номер один, три, пять, семь».
Хмырин открыл жалюзи. По правому борту коскора обнажились светлозеленые термофотобатареи.
«Подключи аккумуляторы номер один, три, пять, семь».
Подключил. Смехота, если подумать. Такую ерунду не автоматизировать? Последнее и единственное творчество — Уставы сочинять, а потом поправки к ним. Смехота...
Между тем, становилось все жарче и жарче. Кондиционер работал на полную мощность, но какова та мощность!
И вот уже пот градом катит. К такой жаре Хмырин не готов. К такой жаре еще предстоит приспособиться. Если это вообще возможно. А новичку и тут хуже. Невесомость плюс жара. Он от холода, наверняка, страдал не раз, а от жары вряд ли...
Эх, в тень бы сейчас, в тенечке красота!..
7
А майор в доме прижился. И всем своим поведением показывает, что они с Ираклием, а также, само собой, с Гортензией, имеют много общего, и главное, что соединяет их — это любовь к Целесообразности и вообще ко всему целесообразному. То есть он не просто ночевать приходит в эту жилую ячейку, а приходит морально и духовно обогреться в обществе идейно близких людей.
Как такому скажешь, что с трудом его переносишь, что у тебя при виде него пропадает аппетит и снижаются успехи в учебе? Трудно сказать. Воспитание не позволяет. Да и опасно.
Его бы, конечно, лучше всего разоблачить, и опыт как будто есть, но если отправить доказательства по почте или по телефону позвонить, то с тем же самым майором и столкнешься. А как сделать, чтобы не столкнуться, чтобы гарантированно выйти на майоровское начальство, Ираклий пока не знает. И узнает ли когда-нибудь — большой вопрос. И он изо всех сил стискивает зубы, улыбается майору приветливо, разговаривает — обходительно.
А впрочем, майор — мужик явно неплохой, это по всему видать, а что забирает он разоблаченных брачелов, так служба заставляет, куда от нее денешься, не будешь забирать — тебя заберут. Элементарно.
По всему видать, майор очень хочет понравиться Ираклию. Может, из-за матери, а может, Ираклий интересен ему сам по себе. Почему-то Ираклию хочется, чтоб это так и было. Ираклий на себя сердится, а ему все равно хочется.
По утрам майор весел, он поет песни, шутит, рассказывает истории, причем не про свою целесообразную службу, а совсем про другое, постоянно подмигивает Гортензии или Ираклию. То есть подлизывается. То есть хочет жить с ними всегда, а не временно. Иначе не стоило особо подлизываться — ведь до материной постели допущен, чего же еще...
Майор хочет, чтобы Ираклий называл его дядей Паршивцевым. А Ираклий зовет его товарищем майором дядей Паршивцевым или просто товарищем майором. Тот пробовал настаивать, но Ираклий выдумал неотразимое пояснение: «Мне скоро кончать школу и поступать на факультет ВКК, а потому надо учиться иметь дело с официальными лицами, а кто этому научит, если не семья и школа?»
Паршивцев сразу руки поднял. Сдаюсь, мол. Но ему явно взгрустнулось. И он не сдался. Продолжает стремиться к сердечности в отношениях.
Например, однажды пригласил Ираклия на экскурсию в свое управление. Ираклий пришел не один, а с другом Ювеналием, и майор водил их по управлению целый день, все показывал, ничего не скрывая, кроме разумеется, установки для приготовления брикетов, темницы, операционной, сварочной.
Паршивцев даже познакомил ребят с добродушным стареньким генералом, начальником управления, он представил Ираклия сыном и трогательно смутился при этом, покраснел.
В другой раз Паршивцев разбудил Ираклия в воскресенье рано-рано, они облачились в скафандры и отправились на природу, к морю. А по пути к ним присоединился все тот же Ювеналий, они долго-долго ехали по застекленному морю, пока не доехали до сектора забора воды, где море плескалось, ничем не сковываемое, и пахло... Впрочем, оно нехорошо пахло.
После всего этого Ювеналий все чаще говорит: — Заглавный у тебя отчим, мне бы такого!
— Он мне не отчим, — всякий раз отвечает Ираклий, насчет «заглавности», однако, не возражая.
— Как же не отчим, самый натуральный отчим! — спорит Ювеналий.