Александр Чуманов – Исходя из соображений (страница 12)

«Ничего... То есть, вероятно, что-то было. Но это, видимо, другая сказка».

— В чем тогда здесь состоит торжество Добра?

«Фиг его знает? Больше в моей памяти ничего нет».

— Странно. Если бы не математик записал, я бы . подумал, что это творчество душевнобольного. А раз математик... Значит, не моего ума дело. Не понял ничего.

«Может, не в уме дело... Когда-то поговорка была: «Сказка — ложь, да в ней намек, добру молодцу — урок». Здесь, наверное, тот самый случай. Да только намеки, которые содержатся в сказке, были понятны во времена Пол Пота. А то и раньше».

— Очень может быть... Спать буду. Твоя непонятная сказка меня странным образом успокоила. Спасибо. Хотя лучше бы не читать, а слушать. Чтобы заснуть посреди сказки...

«Могу с тобой разговаривать, только твоим же голосом. Хочешь?»

— Нет уж. Уволь.

Хмырин закрыл глаза и мгновенно заснул. Но спал беспокойно, ему снились коза Раиса Максимовна в виде красного коскора, свинья Софья Исааковна в виде зеленого коскора, Китай в виде огромной планеты с кольцами, параллельными экватору.

Хмырину снилось, будто люди напали на китайцев, обвинив их в нецелесообразности, но переоценили свои силы, ибо Земля маленькая, а Китай вон какой большой. Китайцы стали побеждать агрессора, стали перехватывать стада коскоров, и на Земле разразился небывалый энергетический кризис, мирное население превращалось в сосульки, а генералы от целесообразности понятия не имели, как уничтожить ЖЗ, потому что они умели только охранять ЖЗ...

Разбудил Хмырина противный визг специального сигнального устройства. На табло пульсировали слова:

«Подъем? Готовность номер два? Прошла команда: «Приготовиться к старту?» Прошло отключение потребителя? Вспомогательный двигатель прогрет! Принять транспортное положение! Начало движения!»

Табло словно подменили. Словно нет и в помине памяти восемнадцати невольников... Тринадцати...

Коскор качнулся. Хмырин — к иллюминатору. Чуть не упал. Поймался за какой-то поручень. Увидел заспанную Гортензию. Она, зевая, отдраивала переходный шлюз, связывающий жилую ячейку с внешним миром. Сына Хмырин не увидел. Наверное, спит еще. И майора не увидел. Наверное, ушел ночью.

Вот он — внешний мир. Неуютный, холодный, темный. Мертвый мир. Воздух разряжен и ядовит, муниципальное солнце едва-едва теплится в четверть накала, даже звезды на небе видны отчетливо, хотя уже на часах день, хотя там и сям висят плакаты: «Народ? Твое Солнце работает в режиме максимальной целесообразности! Еще никогда на Земле не было так хорошо!»

Ну да, конечно, никогда не было. Вот бы и на каждую звезду напялить ЖЗ!..

Минус шестьдесят два. На улицах —- одинокие фигурки в скафандрах. Скоро будут — толпы. Сейчас — рано. Кругом, куда ни глянь — оранжевые коскоры. Выкатываются из жилых ячеек и едут в одном и том же направлении. К месту старта. Изредка взгляд натыкается на голубой коскор. Это не коскор, это флагман. Давно ли Хмырин сидел внутри такого же и подавал сигналы эскадре коротковолновой радио-дудкой.

Плох внешний мир. Про это не говорят, но это ясно каждому. Люди думают, что виноваты брачелы. Брачелы — что люди. И тем, и другим — легче.

И все же, покинув жилую ячейку, Хмырин почувствовал себя куда бодрее. Словно прогулялся без скафандра по легкому морозцу. Он глядит в иллюминатор во все глаза — забот никаких, управлять коскором не надо, ВКК знает все и все сделает вовремя, как надо, —лафа!

Дураки люди, боятся солнечного облучения, а разве живут дольше брачелов? Да нисколько! Если, конечно, не имеешь допуска в распределитель запчастей, а многие ли его имеют!

И все потому, что жизнь на Земле ничуть не здоровее, чем вблизи от Солнца, где жесткое излучение пронизывает тонкие стенки коскора, как солнечный свет пронизывает простое стекло; где от жары не спасает никакой кондиционер, и ползаешь по отсекам нагишом.

Конечно, на Земле все герметизировано. Но сколько ни герметизируй...

Согласился бы Хмырин сейчас освободиться от всех полученных в последнее время знаний, совершенно бесполезных для работы, а для жизни так даже и опасных? Да ни за что на свете!

Загорелось табло. И опять оно доброжелательно и внимательно, словно близкий любящий родственник.

«ВКК нашего знаешь?»

— Как не знать. 133Б. Сучьев. А я был 133В. Его сменщик...

«И как он, этот Сучьев?»

— Как все. Даже не знаю... Нормальный. Я несколько дней назад таким же был. Узким специалистом. Да какая разница — что Сучьев, что Коблов...

«Вместо тебя молодого специалиста пришлют?» — Скорей всего.

«Интересно, тоже будет, как все, или...»

— Как все, как все! Не сомневайся! «Интересно»... Что интересного? Тем более, тебе, компьютеру...

«Много ты понимаешь в компьютерах, пастух! Я — память тринадцати человек. Но не механическая сумма, а конгломерат памятей. Совокупность личностей, если хочешь... Мне порой свойственно то, что не было свойственно ни одному из тринадцати... А ты говоришь... Я не хочу, чтобы меня стирали, также, как ты не хочешь, чтобы тебя пустили на брикеты или на запчасти! А ты говоришь...»

— Какой ты обидчивый, Пятница! Ну извини...

«Пятница? Понимаю, что ты имеешь в виду... Есть такое художественно-фантастическое зрелище... Но Пятница был дикарь!»

— Да ладно тебе! Слова сказать нельзя! Ну и что — дикарь! А кто не дикарь, если смотреть в корень?!

«Так то в корень...»

Табло погасло. Конечно, компьютер не мог перестать сердиться немедленно, хотя быстродействие у него — с человеческим не сравнить. Но обида, это такая штука...

Хмырин решил не приставать.

Наконец эскадра собралась на космодроме — огромном, залитом бетоном. Когда-то вокруг космодрома располагались всевозможные наземные службы — станции дальнего слежения, ангары, реммастерские, гостиницы... Когда-то на космодроме не случалось ни минуты тишины, и это было очень веселое, оживленное место. Самые разнообразные космические аппараты, от одиночных прогулочных до гигантских межзвездных, беспрестанно садились да взлетали.

Давно все наземные службы стали нецелесообразными и разрушились сами собой; нецелесообразными стали космические путешествия, и парочка межзвездных кораблей уже почти догнила в огромной ямине возле космодрома, а челночные рейсы коскоров удалось организовать настолько четко и целесообразно, что никаких летных происшествий просто не могло случаться. Зачем станции слежения, зачем диспетчеры? Эскадра организованно взлетает — космодром пустеет, эскадра организованно садится — космодром снова пустеет. Никакого мельтешения туда-сюда.

Эскадра собралась, построилась ровным прямоугольником, коскоры приняли стартовое положение, брачелы застегнули ремни. И вот — команда!

Взлет за взлетом, по одному взлетают коскоры, и по несколько штук сразу. Оранжевые туши сперва тянутся тяжело и неуклюже, потом быстрей, быстрей, превращаются в точки и теряются среди звезд.

А вот и Хмырина вдавило в кресло. Привычное, давно знакомое чувство. Только не пилот теперь Хмырин, а пассажир. Может, бортмеханике весьма ограниченной ответственностью, который делает простейшие вещи и только по команде.

Черт возьми, а хорошо иметь ограниченную ответственность или вообще никакой ответственности не иметь! Лежи себе, гляди в иллюминатор, любуйся панорамой, а все, что требуется для правильного полета, сделает бортовая автоматика по сигналам с флагмана...

И тут, посреди приятного опупения, вдруг приходит такая мысль: «Ограниченная ответственность — узкая специализация... Это в генах уже сидит, прочь, прочь приятное опупение!»

Но — легко сказать...

А Земля до чего красива, если смотреть с высоты в две сотни километров? Поблескивают застекленные океаны, янтарным ожерельем сияют шарики муниципальных солнц, белеют ледники гор...

Темновато, конечно. Побольше бы зеленого... Хмырин силится представить, как выглядела родная планета до установления царства Целесообразности. Во сколько раз она была прекрасней — в два, в десять, в миллион? Бессмысленно об этом думать. Бессмысленны цифры, когда речь идет о прекрасном. И Хмырин уже не знает, сам он додумался до этого или с помощью памяти ограниченного человеческого контингента.

И тут становится тихо-тихо. Враз исчезает тяжесть. «Вышли на околоземную», — определяет Хмырин. Остановка.

Он отстегивает ремни, воспаряет. Не дай бог делать резкие движения. Хорошо, что Хмырин был раньше ВКК. Приспособился ко всем тяготам космоса в молодом возрасте и постепенно. А то сейчас бы не до созерцания было, потому что невесомость — для нетренированного да еще и пожилого организма... Не приведи Бог.

Лучше об отвлеченном... Вспомнить сказку про Дая... Коза, свинья, хозяйство, сад, огород... Сколько непостижимых категорий одновременно! Где тут разобраться... Как меняется все за годы... А за века... Другая планета!..

«Сказка ложь, да в ней намек...» Фольклор... А если брать шире — искусство. Еще шире — культура. Еще шире — разум. Жизнь. Вселенная... Все? Или не все?

Да ведь память поколений — теперь его, Хмырина память! Это же элементарно!..

Удивительные свойства обрела хмыринская жизнь. Раньше она текла, как вода сквозь пальцы. От этого делалось грустно, но ничего нельзя было поделать. Иное — теперь. Давно ли Гортензия на него доказала, а кажется, годы прошли. Столько довелось узнать, столько прочувствовать! И... несчастные целесообразные людишки! И надо ли мечтать о свободе?!.