Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 53)

В своей совокупности все перечисленные факторы составили основу для стратегического решения Москвы отказаться от идеи изменения финского общественного строя и ограничиться реализацией прежних требований. В нашем распоряжении нет сведений и документов о совещаниях в Кремле, на которых принимались решения по Финляндии. Поэтому мы не знаем, на каких требованиях могли остановиться в Москве еще до начала апрельского наступления Красной Армии. Во всяком случае ясно, что «добавленные советские требования» были, конечно, результатом военных успехов в апреле 1940 г.

Но в целом согласие Молотова на контакты с такими антисоветчиками, как Рюти и Таннер, еще до апрельского наступления показывало, что общее стратегическое решение было принято Сталиным, видимо, в январе — феврале 1940 г. В то же время зондаж Молотова в Берлине в ноябре 1940 г. относительно того, что «финский вопрос» еще окончательно не решен, свидетельствовал, что в Москве еще не сняли полностью с повестки дня возможность вернуться к планам реализации положения Финляндии в сфере «советских интересов».

Война с Финляндией стоила СССР больших потерь. Согласно данным, уточненным в 1992 г., Красная Армия потеряла убитыми 71 214 человек, пропавшими без вести около 40 тыс. К этому следует добавить 188 671 раненого, 58 370 заболевших и 17 867 обмороженных[550]. Потери финских войск составили 66 400 человек, из них 48 243 убитых, 4 тыс. пропавших без вести и 43 557 раненых[551].

В 1999 г. была опубликована стенограмма совещания, проведенного в апреле 1940 г. высшим руководством страны с участием Сталина и командного состава Красной Армии по итогам советско-финской войны. Оно было посвящено военным вопросам, и лишь в конце в своем выступлении Сталин затронул некоторые общеполитические аспекты войны.

Прежде всего поражает необычная для тех времен откровенность и критический настрой участников совещания. Представители различных родов войск, командующие корпусов, дивизий и других военных подразделений вскрывали недостатки и ошибки в состоянии вооруженности и оснащения армии, в тактике и в системе подготовки армии накануне войны. Это свидетельствовало об обеспокоенности состоянием армии и военными итогами войны.

Большой интерес представляют и те выступления, в которых говорилось о просчетах разведки, «проглядевшей» военную укрепленность «линии Маннергейма». При этом критика не затрагивала высшего звена и ошибок руководства страны. Разумеется, не единого слова не было сказано и о том, что массовые репрессии в конце 30-х годов выбили из армии тысячи опытных военачальников и среднего командного состава.

В заключительной речи Сталин, поддержав критический дух, решил, очевидно, «сбалансировать» ситуацию и дал в целом положительную оценку итогов войны, следуя, видимо, правилу, что победителей не судят. Он прямо заявил, что Советский Союз решил те вопросы, которые он ставил накануне войны, и добился окончательного успеха. При этом он как бы оправдывал неудачу с идеей правительства Куусинена, заявив, что советское правительство решило пойти на компромисс с финскими властями, предъявив им требования — или заключить мир или получить правительство Куусинена, хотя для Сталина и его соратников должно было быть ясным, что вся идея с «финским правительством в изгнании» потерпела неудачу.

Март — апрель 1940 г. во многом повлияли на ситуацию на севере Европы на длительную перспективу. Это были месяцы активной и драматической политики. Для финской политической элиты это было время решающего выбора. Ее лидеры беспрерывно ездили в Стокгольм, постоянно контактировали с Лондоном и Парижем, вели скрытые и жесткие диалоги с Москвой.

Прежде всего они столкнулись с острой внутриполитической борьбой. Таннер, Рюти и Паасикиви считали, что следует принять советские требования (речь по-прежнему шла прежде всего об о. Ханко и части Карельского перешейка). Они шли на это, поскольку знали, что ни при каких условиях Швеция не будет оказывать помощь и не разрешит проход через свою территорию британского и французского контингентов. Они также понимали, что эти контингенты, численность которых постоянно уменьшалась, могут быть направлены не столько ради спасения Финляндии, сколько из желания остаться в Скандинавии, чтобы создать там новый фронт борьбы с Германией. Они разделяли мнение Маннергейма, который еще до начала решающего советского наступления считал, что возможности финской обороны весьма ограничены.

В то же время два члена кабинета активно выступали против принятия советских требований. И речь шла не о простом голосовании в правительстве, а о расколе среди населения страны. В принципе сторонники мира смогли убедить Комиссию по иностранным делам парламента, но решительно отрицали требование об о. Ханко. Желая создать впечатление, что они постоянно ищут другие варианты, и рассчитывая испугать Москву своим нажимом на Швецию, пытаясь смягчить советские условия мира, они снова и снова продолжали задавать Стокгольму один и тот же вопрос и неизменно получали негативный ответ. Этот ответ, как правило, исходил от шведского премьера или министра иностранных дел. Но когда в финской печати появились сообщения о «недружественной» позиции северного соседа, то в Стокгольме в ситуацию вмешался лично шведский король. В своем заявлении он выражал симпатии и поддержку всему финскому народу в его борьбе за независимость, однако в конце заявил то же самое, что говорили его министры: Швеция не сможет ни помогать финнам, ни дать согласие на пропуск войск через свою территорию (кроме частных лиц), чтобы не быть втянутой в войну[552]. Позиция короля и правительства была подкреплена и решениями Комиссии по иностранным делам шведского парламента, которая также постановила отказать англо-французам в пропуске их войск через шведскую территорию[553].

Почти ежедневно финские деятели контактировали с представителями Лондона и Парижа. Чемберлен и особенно Даладье не хотели окончания советско-финской войны, рассчитывая на возможность своей игры в Скандинавии и продолжение давления на Советский Союз, пугали его возможностью посылки своих войск (все понимали, что об этом хорошо известно в Москве). Даладье настолько блефовал и так много обещал финнам, что усиливал их недоверие. Так, в конце апреля он уверял Хельсинки, что добьется от шведов согласия на пропуск войск. Финские политики понимали, что это были пустые слова.

В итоге в Хельсинки сложилось впечатление, что и их скандинавские партнеры и англо-французские политики думали прежде всего о своих собственных интересах, а отнюдь не о судьбе Финляндии. По словам Коллонтай, нажим Франции «перешел все границы» (и в Париже, и в Стокгольме, и в Хельсинки)[554].

Тем временем пришли плохие вести с фронта — началось успешное наступление советских войск, Москва ужесточила свои претензии, требуя передачи ей двух крупных финских городов. Финские лидеры негодовали. Они опять отправились в Стокгольм и вернулись с тем же результатом. Они снова просили у Лондона и Парижа помощи, получив от Даладье уже упомянутый блефующий ответ.

Москва продолжала дипломатический нажим. В Стокгольм была направлена официальная нота, в которой Швеция предостерегалась от оказания помощи Финляндии и от вовлечения в европейский конфликт, что было чревато для нее возможными негативными последствиями.

Советские газеты гневно осуждали политику Англии и Франции, критиковали заявление президента США Ф. Рузвельта. Красная Армия нанесла сильные удары финским войскам, вынудив их начать общее отступление в важных районах на Карельском перешейке, и достигла пригородов г. Выборга, на который теперь претендовал Советский Союз.

И все эти события спрессовались во времени — все они произошли в течение месяца. И в Москве и в Хельсинки убедились, что у финских политиков нет больше выбора, и Рюти сообщил в Москву (через Стокгольм) о готовности приехать на переговоры.

Швеция все это время выполняла функции посредника. В последний момент финны пожаловались советскому послу в Швеции, что в Москве слишком сильно увеличили свои запросы. Посол посоветовала им начать переговоры, имея в виду, что в ходе их Сталин может сделать какой-нибудь великодушный жест.

В Москве тем временем снова дали понять, что не желают видеть на переговорах Таннера, который вместе с Маннергеймом стали для нее одиозными и неприемлемыми фигурами. Сталин, как известно, на переговорах не появился, и никаких «жестов» не последовало.

В итоге 13 марта 1940 г. мирный договор между Советским Союзом и Финляндией был подписан[555]. Его основные статьи включали следующие положения. В преамбуле отмечалось, что оба правительства создают условия для обоюдной безопасности, включая обеспечение безопасности городов Ленинграда и Мурманска и Мурманской железной дороги. Согласно статье второй национальная граница между Финляндией и Советским Союзом устанавливалась таким образом, что в состав СССР отходила вся территория Карельского перешейка, включая города Виппури (Выборг) и Виппур Вад с островами; западные и северные края Ладожского озера с городами Кегхольм и Сортавала и г. Суоярви; часть островов Финского залива; территория к востоку от Маркаярви с г. Куоярви; часть о. Рыбачий и Среднего полуострова. Более детальное разграничение должно было быть сделано специально создаваемой совместной комиссией.