Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 10)

Разумеется, наибольшее число работ по этому вопросу создавалось в Польше. Но в «социалистической Польше» историография в основном мало чем отличалась от советской.

Ситуация полностью изменилась после 1988–1991 гг. После признания в СССР и в России секретных протоколов к пакту Молотова — Риббентропа, их официального осуждения в 1989 г. и общей критики сталинизма в историографии начало меняться и освещение событий 1939–1941 гг. Соответственно, это сказалось и на освещении польских событий[49]. Во многих трудах, изданных в 90-е годы, говорилось о новом разделе Польши, осуждались репрессии против польского населения, особенно в связи с оценками так называемого катынского дела. Однако в условиях отчетливой поляризации общественного мнения и различных позиций историков вышло немало трудов, в которых советские действия в Польше в сентябрьские дни 1939 г. оцениваются лишь как воссоединение украинского и белорусского народов и в общем контексте мер по обеспечению безопасности страны.

В западной историографии в 90-е годы XX в. оценки событий 1939–1941 гг. практически не изменились. Можно отметить лишь явное общее снижение интереса к польским событиям того времени.

Известной компенсацией может служить резко возросшая активность и польской общественности и польской исторической науки. Во многих трудах, изданных в Польше в последние 10–15 лет, содержатся резкая критика политики Германии и СССР в отношении Польши и, как правило, заявления об их равной ответственности за случившееся с Польшей осенью 1939 г.[50] Несмотря на наличие уже опубликованных советских документов, в том числе и архивных, которые позволяют подробно проанализировать советские намерения и действия, польские авторы, как, впрочем, и историки стран Запада, предпочитают писать о них в общем осуждающем плане без детального рассмотрения.

Все эти обстоятельства дают дополнительное основание для более подробного освещения целей и конкретных действий советского руководства, что характерно для некоторых трудов российских историков, опубликованных в 90-е годы.

Итак, 1 сентября 1939 г. германские войска вторглись на польскую территорию; вслед за этим Англия и Франция, следуя соглашениям о гарантиях Польше, объявили войну Германии. Уже 3 сентября германские политики и военные начали массированный нажим на Москву, настаивая на немедленном военном наступлении Советского Союза на Польшу[51].

Польша всегда была чувствительным и раздражающим фактором в международной политике Советского Союза. Не говоря уже о трагических событиях многовековой истории, связанной с разделами Польши и др., в XX столетии было накоплено много «горючего материала» в советско-польских отношениях. Эхо советско-польской войны, после которой к Польше отошли территории, населенные украинцами и белорусами, постоянно давало о себе знать, что усугублялось прозападной ориентацией Варшавы, которую Сталин постоянно обвинял в антисоветских намерениях. Именно отказ Польши согласиться на возможность пропуска советских войск через ее территории стал главным препятствием на советско-англо-французских переговорах в Москве в июле — августе 1939 г.

Намерения Германии после ее нападения на Польшу были вполне очевидны. Нацистское руководство мало считалось с реакцией общественного мнения, но в складывающейся обстановке ему было крайне выгодно привязать Советский Союз к своим действиям в Польше, тем самым сделав его соучастником антипольской операции и еще больше противопоставив Англии и Франции.

Предложив Советскому Союзу столь выгодное соглашение о разделе сфер влияния, названное в протоколе «разграничением сфер интересов», Гитлер требовал теперь за это плату в виде немедленного движения советских войск в Польшу до линии разграничения. В Берлине, несомненно, отдавали себе отчет о том резонансе, который вызовет в мире фактически новый раздел Польши, и понимали ту ситуацию, в которой окажется советское руководство. Когда Гитлер, по отзывам современников, пришел в восторг, услышав известие о завершении московских переговоров Риббентропа, он ясно представлял себе те сети, в которые загонял Советский Союз, и, видимо, поэтому не скупился на обещания в определении советской сферы влияния.

3 сентября Гитлер встретился с советским послом в Берлине А. А. Шкварцевым и заверил его, что Германия полностью выполнит свои обязательства по договору и в результате успешной войны будет ликвидировано положение, созданное Версальским договором, а СССР и Германия установят границы, существовавшие до Первой мировой воины[52]. В тот же день немецкая газета «Франкфуртер Цайтунг» в передовой статье, озаглавленной «Гитлер и Молотов», написала: «Необходимость установить новый порядок в большом пространстве Восточной Европы и устранить там в будущем опасность конфликтов стала задачей, к которой Германия и Советская Россия подходят с общих точек зрения»[53].

3 же сентября Риббентроп направил специальную памятную записку немецкому послу в Москве Шуленбургу, в которой откровенно изложил позицию Германии. «Мы определенно рассчитываем, — писал Риббентроп — окончательно разгромить польскую армию в течение нескольких недель. Затем мы будем удерживать под военным контролем ту территорию, которая была определена в Москве как сфера германских интересов. Естественно, однако, что мы будем вынуждены по причинам военного характера продолжать боевые действия против тех польских вооруженных сил, которые будут находиться в тот момент на польской территории, принадлежащей к сфере русских интересов». Германский министр просил немедленно обсудить этот вопрос с Молотовым и выяснить, не считает ли Советский Союз желательным, чтобы русские вооруженные силы выступили в соответствующий момент против польских вооруженных сил в районе сферы русских интересов и со своей стороны оккупировали бы эту территорию. По нашему мнению, заключил Риббентроп, это было бы не только облегчением для нас, но также соответствовало бы духу московских соглашений и советским интересам[54].

Шуленбург довел содержание этой записки до сведения Молотова.

4 сентября главнокомандующий немецкими сухопутными силами генерал Браухич встретился в Берлине с советским военным атташе в Германии М. А. Пуркаевым. Браухич сообщил, что германская армия наступает в соответствии с планом на польскую территорию и что до Варшавы остается всего 100 км. В связи с этим он спросил Пуркаева, будет ли разоружена польская армия при ее отходе за линию разграничения в направлении к границам Советского Союза[55]. Браухич добивался ответа, желая знать о военных намерениях Советского Союза.

Судя по намекам германского генерала, немцы не просто оказывали давление, но использовали некое подобие шантажа, давая понять, что в случае задержки с наступлением Красной Армии немецкие войска могут вступить на территорию, зафиксированную как зона советских интересов. Москва оказалась в положении, когда надо было определиться в условиях настойчивого давления со стороны Германии.

Вопрос приобретал для СССР принципиальный смысл. По мнению британского историка Дж. Хаслэма, требовалось время, чтобы перебросить подразделения Красной Армии из Сибири в европейскую часть страны[56]. Такой вопрос действительно существовал, но представляется, что речь шла о соображениях больше политических, чем военных.

Учитывая тот факт, что пакт с Германией был в значительной мере неожиданным для Сталина, в Москве соответственно не было какого-либо продуманного плана действий. Видимо, в период после его подписания и до начала сентября советское руководство обсуждало вопрос о долгосрочной политике и конкретных действиях. На это косвенно указывают сведения об инструкциях, которые получили сотрудники Наркоминдела в первых числах сентября, предусматривавших подготовку договоров со странами Прибалтики и Финляндии.

По отношению к Польше в те первые дни сентября 1939 г. в Москве вели более тонкую игру. Советские лидеры (и, видимо, такая тактика была выработана в самом конце августа — начале сентября) не хотели выглядеть воюющим союзником Германии и соучастником очередного раздела Польши. При этом в Москве учитывали общественное мнение, причем не только мировое, но и настроения внутри страны. Это отметил в одной из своих телеграмм такой проницательный дипломат, как германский посол Шуленбург. Пытаясь, видимо, несколько сдержать нетерпение германских правящих кругов, посол писал, что в течение нескольких лет благодаря усилиям пропаганды, направленной против Германии как агрессора, население СССР было озабочено угрозой войны. Это сильно повлияло на его настроение. Внезапное изменение советской политики еще не полностью понятно. Далее Шуленбург сообщал:

«Советское правительство делает все, чтобы изменить позицию населения и отношение к Германии. Пресса трансформирована.

Атака на поведение Германии не только полностью прекратилась, но освещение политики Германии основано теперь на ссылках на отчеты германских новостей; антигерманская литература удалена из книжных магазинов…

Начало войны между Германией и Польшей сильно подействовало на общественное мнение и подняло новые страхи, что Советский Союз может быть втянут в войну.