Александр Чубарьян – Европа нового времени (XVII—ХVIII века) (страница 37)

В ответ последовали восстания в Порту (1623), Сантарене (1629), в провинции басков (1632), наконец, в Каталонии (1640). Одновременно от Испании откололась Португалия (1640), покончив с 60-летним пленением. Ослабление Испании было столь велико, что испано-американская торговля практически перешла в руки ее торговых конкурентов. В самой же Испании рушилась гегемония Кастилии — вся ее административная и экономическая система лежала в развалинах. Ее уделом стала разорительная экономическая зависимость от более развитых стран Европы. В аналогичной экономической ситуации пребывала и Португалия.

Одновременно капиталистический уклад оказался в значительной степени «размытым» во Фландрии, Южной и Западной Германии и Северной Италии, традиционные же хозяйственные структуры торжествовали, и прежде всего в сельском хозяйстве. Разумеется, внешние факторы сыграли немаловажную роль в экономическом упадке указанных регионов. Однако было бы ошибочно не замечать и роли внутренних условий. В Италии это была политическая раздробленность (сохранявшаяся не в малой степени стараниями папства). Подобную же роль сыграла и политическая раздробленность Германии, закрепленная Аугсбургским религиозным миром (1555), а также зависимость мануфактуры от привозного сырья (шерсти — в Северную Италию, хлопка и красителей — в Южную Германию).

Бросающееся в глаза вялое течение процесса так называемого первоначального накопления приводило к тому, что вытесненные из землепользования слои крестьянства из-за личной зависимости в одних случаях и слабой горизонтальной мобильности в других оставались в недрах традиционных феодальных или полуфеодальных структур на положении коморников, мелких испольщиков и т. п. Мануфактура здесь оставалась по преимуществу городской. К тому же надо отметить узость внутреннего рынка, как сельскохозяйственного, так и промышленного. Проиллюстрируем сказанное.

Сельское хозяйство Венеции, Ломбардии и Пьемонта приобрело в конце XVI в. европейскую репутацию образцово поставленного. В отличие от сельского хозяйства Сицилии и Южной Италии оно было многоотраслевым (поликуль-турным), включало культивирование как продовольственных, так и технических культур (в частности, шелковицы, красителей и др.). Здесь отсутствовала стеснительная система открытых полей, не существовало столь тесной зависимости между количеством скота и площадью пахоты. Скот в этой системе земледелия играл меньшую роль, чем в Северо-Западной Европе. Нехватка скота и удобрений здесь восполнялась более тщательной ручной обработкой участков (сочетание плодовых, в частности оливковых, деревьев с виноградником или овощными культурами и т. п.).

Падение рыночных цен на сельскохозяйственные продукты в результате резко сократившегося спроса (эпидемии первой половины XVII в. и сокращение рождаемости, что сказалось также в падении и земельных рент) изменило к худшему ситуацию в аграрном секторе североитальянской экономики. Он пережил глубокие социальные потрясения. В деревню устремились городские толстосумы, стремившиеся вложить свои капиталы в земельную собственность. Так, например, венецианская знать в 1600 г. владела 11 % культивировавшейся земли в пределах итальянских владений республики. К 1740 г. в ее руках уже находилось 20 % этих земель: постепенно торгово-финансовая аристократия превращалась в земельную.

Аналогичный процесс наблюдался в Ломбардии, где городской патрициат, некогда сменивший старую феодальную знать в качестве земельных собственников и успевший «рефеодализироваться», в XVII в. значительно пополнился новыми представителями городского нобилитета (торгово-финансового происхождения) и дворянства мантии (того же происхождения) — держателей должностей. К концу XVII в. городской патрициат в этом регионе по роду доходов уже полностью стал слоем землевладельческим. Крупные землевладельцы сдавали свои владения арендаторам, ведшим с помощью наемных батраков коммерческие хозяйства. Однако абсолютное большинство новых землевладельцев городского происхождения сдавало свои земли небольшими участками в аренду исполу. Для массы издольщиков это была поистине «голодная аренда», обрекавшая их на ведение примитивного потребительского хозяйства. Эта система поземельных отношений оказалась господствующей в Пьемонте, Тоскане и Венеции (76 % венецианской знати сдавало свои владения участками менее 5 га). Очевидно, что способ эксплуатации крестьянства в этом регионе практически «рефеодализовался», а уровень ее значительно повысился.

Итальянский исследователь Р. Романо характеризует экономическую ситуацию в этом регионе как «упадок», коснувшийся прежде всего городов вследствие исхода значительной части их населения в деревню, сокращения промышленной продукции в ее традиционных центрах (Флоренции, Милане, Венеции), свертывания внутренней торговли и, наконец, сокращения количества денег (золотой и серебряной монеты, находившейся в обращении)[56].

То, что Романо именует «депрессией городской экономики», было проявлением процесса размыва капиталистического уклада, оказавшегося в крайне стесненном положении в рамках новой системы мирового хозяйства, а главное, лишенного необходимых для его развития условий внутри страны. Так, например, шерстяной промысел Милана, насчитывавший в начале XVII в. 60–70 мануфактур и поставлявший в год 15 тыс. кусков сукна, к 1640 г. вырабатывал в год всего лишь 3 тыс. кусков; к 1682 г. этот промысел свелся к 5 предприятиям, из которых к 1700 г. оказалось только одно, производившее 100 кусков сукна в год. Такую же картину упадка в XVII в. дает нам история шерстяного промысла Генуи и Венеции. В последнем случае его продукция в конце XVII в. составляла лишь ⅒ объема в начале этого века. Не лучше обстояли дела в шелковой промышленности. Так, в Генуе число ткацких станков в этой отрасли в течение XVII в. сократилось с 1700 до 300.

В итоге города Северной и Средней Италии (Тоскана) из международных центров организованного по-капиталистически промышленного производства превратились в изучаемый период прежде всего в феодально-династические центры, хозяйственная жизнь которых во всевозрастающей степени определялась потребностями княжеских дворов и связями с сельскохозяйственной округой. Именно в сторону последней сдвинулся центр тяжести хозяйственной жизни этого региона.

Постепенное угасание городов означало, что капитал, изъятый из промышленного производства, искал новых, более выгодных сфер приложения. Одной из них являлось землевладение. Однако этот процесс не приводил здесь к переустройству производственных отношений на капиталистический лад. Наоборот, в большинстве случаев его следствием было распространение мелкой полуфеодальной аренды, т. е. своеобразная рефеодализация держателей.

Другой способ привести в движение капитал, ставший бездеятельным, предполагал его вывоз в новые центры европейской экономики, где возможности прибыльного приложения были неизмеримо шире, чем на родине. Примером могут служить перенесение деятельности частных банков из Генуи в Амстердам, «миграция» шелковой промышленности из Венеции в Лион и т. п. Попытки приостановить этот процесс с помощью «меркантилистского» законодательства не дали желаемых результатов. Так, в 1588 г. в Венеции был издан закон, запрещавший вывоз шелка-сырца. Однако поскольку цены на него на внутреннем рынке упали, то развернулась широкая контрабандная торговля им. В итоге к 1694 г. ⅔ венецианского шелка-сырца вывозилось контрабандным путем.

Аналогично складывалась хозяйственная жизнь Южной и Западной Германии в XVII в. И в этом регионе капиталистический уклад, сформировавшийся в XVI в. в промышленности (в горном деле, металлургии, текстильном производстве) в условиях XVII в. под воздействием внешних и внутренних причин более или менее «растворился» в феодальной структуре до такой степени, что даже, внешне сохранив былые формы производства, утерял прежнюю политико-экономическую их суть.

Конечно, было бы ошибкой не учитывать ту роль, которую в этом перерождении сыграли опустошения Тридцатилетней войны, равным образом как и перенос центра международной торговли со Средиземного моря в Атлантику, обусловивший утрату былого хозяйственного значения торгового пути с севера на юг — по Рейну и альпийским перевалам. Однако без учета внутренних условий — политической раздробленности страны, отсутствия единого централизованного рынка со свободной циркуляцией товаров в национальном масштабе, наконец, живучести феодальных структур как в деревне, так и в городах — объяснить тип социально-экономического развития Германии в XVII в. невозможно.

Начнем наш анализ именно с последнего обстоятельства. Господствующая форма землепользования в Западной Германии в изучаемый период оставалась феодальной, что означало поземельную и ту или иную форму личной зависимости земледельцев от феодальных земельных собственников. Наиболее свободные формы крестьянского землепользования сохранялись в Северо-Западной Германии, где восторжествовала крупнокрестьянская вечнонаследственная (майерская) аренда за фиксированную натуральную и денежную ренту. Однако цена этой свободы была дорога — большая часть деревни оказалась практически безнадельной и, таким образом, была низведена до положения батраков, работавших во дворах своих зажиточных соседей. По мере продвижения на юг крестьянское землепользование становилось более мелким и более отягощенным тяжелыми поземельными рентами и личными службами держателей. Здесь довольно частыми являлись крупные домены, на которых их «благородные» владельцы вели самостоятельное хозяйство, опираясь частично на наемный труд, частично на барщинные повинности зависимых земледельцев. Близкой к этому типу была структура аграрных отношений в Юго-Западной Германии, с тем только отличием, что здесь формы крестьянской зависимости были еще более ярко выраженными, а повинности более тяжелыми.