Александр Чубарьян – Европа нового времени (XVII—ХVIII века) (страница 174)

В чем выразились главные тенденции нового периода в развитии мануфактуры в Европе? Прежде всего в том, что во второй половине XVII в. резко возрастает удельный вес в капиталистическом производстве централизованных мануфактур. Ряд факторов содействовал этому. Мировая торговля расширила в значительной степени сырьевую базу европейской промышленности (шелк, — хлопок, красители, сахар и т. д.) и тем самым содействовала основанию многих новых отраслей промышленности. Этот же фактор дал мощный толчок судостроению. Рост спроса на металлы и металлические изделия обусловил интенсивное укрупнение в таких старых отраслях промышленности, как горнодобывающая, металлургия, обработка металлов. Наконец, правительства, заинтересованные в производстве оружия и военного снаряжения (в связи с переходом к регулярным постоянным армиям), всячески поощряли основание централизованных мануфактур. Во второй половине XVII в. усиливается процесс перебазирования промышленности из города в деревню. Вместе с тем следует подчеркнуть, что рассеянная мануфактура оставалась вплоть до конца собственно мануфактурного периода основной, доминирующей формой капиталистического производства.

В распространении в деревне работы на скупщика, несомненно, важную роль сыграли и стремление предпринимательских элементов освободиться от стеснительных рамок господствовавших в городах цеховых статутов, и экономическая целесообразность приближения промышленности — в случае основания централизованных мануфактур — к источникам сырья и энергии (водным потокам). Однако не в этих, хотя и немаловажных, соображениях следует усматривать движущий мотив подобных начинаний. Решающая предпосылка «великого исхода» промышленности из города в деревню заключалась в разорении значительного слоя в прошлом самостоятельных землевладельцев.

Речь идет не только о следствии «спонтанной» социально-имущественной дифференциации крестьянства в условиях товарного производства, но и о сознательно осуществлявшейся землевладельческим классом политике вытеснения из землепользования хозяйственно слабых слоев традиционных держателей, как это имело место в Англии, с целью либо увеличить площади собственных доменов, либо заменить традиционный экономический быт выгодной для землевладельцев социальной средой. Предпринимателей же привлекал в деревню прежде всего неисчерпаемый резерв дешевой рабочей силы при самых незначительных изначальных затратах капитала на организацию производства. Рассеянная мануфактура обеспечивала предпринимателям прибыли, успешно конкурировавшие с доходами членов многих заморских торговых компаний, при минимальном риске убытков. Образно говоря, рассеянная мануфактура оказывалась «золотой россыпью Нового Света», обнаруженной в нескольких милях от родного города. Вторая половина XVII в. и XVIII в. — время подлинного расцвета этой мануфактуры, являвшейся самым репрезентативным воплощением собственно мануфактурного периода капитализма.

Таким образом, развитие мануфактуры в Англии не только было тесно связано, но в определенном смысле стало прямым следствием продолжавшегося аграрного передела, принявшего в XVIII в. форму «парламентских огораживаний». Это легализованное массовое обезземеливание английского крестьянства не только обеспечивало мануфактуру дешевой рабочей силой, но и было наиболее ярким проявлением того процесса смены мелкокрестьянского хозяйства капиталистическими формами сельскохозяйственного и промышленного производства, которому принадлежало будущее.

Можно ли, однако, говорить об общеевропейском характере кризиса феодализма, если известно, что в странах к востоку от Эльбы феодальные отношения именно в XVII в. приняли наиболее жестокий характер крепостничества? Для объективной оценки того, что произошло к востоку от Эльбы, необходимо совершить небольшой экскурс в экономическую историю феодализма. Известно, что элементы «кризиса феодализма» проявились в Европе уже в XIV—XV вв., еще в условиях простого товарного производства. Однако в действительности в этом случае шла речь всего лишь о кризисе сеньориальной формы феодального присвоения, а вовсе не о кризисе феодализма как общественного строя. Вызванное развитием товарности сельского хозяйства стремление сеньоров к увеличению доходов в условиях происшедшего в предшествующий период укрепления экономических и в известном смысле юридических оснований крестьянского хозяйства требовало введения в действие новых рычагов внеэкономического принуждения. Только политическая централизация и в конечном счете утверждение абсолютизма смогли подключить к источникам, питавшим феодальную систему, наряду с сеньориальными рентами налоги и доходы, приносимые политикой меркантилизма — покровительства капиталистическому укладу. На этом фундаменте зиждилась восходящая фаза абсолютизма. Однако в XVII–XVIII вв. в общеевропейском масштабе абсолютизм вступил в свою нисходящую фазу. Идея «государственной целесообразности» не могла больше оправдывать в глазах подданных гнет этой государственности, разорявшей поборами деревню и все больше стеснявшей своими регламентами и препонами деятельность буржуазии.

На этом историческом переломе в различных регионах проявились признаки назревающего общественного кризиса. В каждом регионе и стране конкретные причины этого кризиса и формы, в которые он выливался, были различными. В одних случаях они свидетельствовали лишь о кризисе данной политической формы феодализма, а в других — о кризисе феодализма как экономической системы. В целом же они говорили об общеевропейском характере кризиса, охватившего все области жизни начиная с экономики и кончая традиционным общественным сознанием.

Но как же в таком случае вписать в эту картину восточно-эльбский регион, который, будто ей вопреки, проделал в период мануфактурного капитализма эволюцию, настолько противоречившую опыту Западной Европы, что одни историки расценивают это как расцвет феодальных форм эксплуатации, другие — как попятное движение к наиболее примитивным из этих форм, а третий, наоборот, — как переход к буржуазному типу хозяйства?

Так называемый аграрный дуализм начал складываться в Европе в конце XIV и в XV в., когда в странах Западной Европы получила преобладание денежная (или натуральная) рента, а на востоке от Эльбы движение наблюдалось в обратном направлении — от натуральной и денежной формы к ренте отработочной. Окончательно же аграрный дуализм утвердился в XVI в. Очевидно, что приблизиться к разгадке явления аграрного дуализма в Европе можно лишь при одном условии — рассмотрения их сквозь призму общеевропейского разделения труда, сложившегося в результате формирования общеевропейского и мирового рынка.

В условиях генезиса капитализма в странах Европы и обусловленного им характера международного обмена восточно-эльбскому региону выпала роль продовольственно-сырьевого хинтерланда. То же обстоятельство, что землевладельцы в странах этого региона захватили в свои руки ключевые позиции как на внутреннем рынке, так и на путях торгового обмена с Западом, объясняется уже спецификой социальной и политической структуры соответствующих обществ. Попытка землевладельческого дворянства подчинить барщинное хозяйство цели получения максимального рыночного продукта, нашедшая выражение в системе крепостничества, являлась в глубинной своей основе таким же признаком вырождения и разложения феодального способа производства, как и явления сеньориальной реакции в странах Западной Европы. Иначе говоря, под покровом внешней «рефеодализации», «укрепления», «расцвета» феодальных форм производства система, утвердившаяся в восточно-эльбском регионе, приняла такую форму приспособления к стихии товарного рынка, которая в исторической перспективе вела к полному истощению самой подосновы барщинной системы крестьянского хозяйства и, тем самым, к краху этой системы.

Итак, процесс генезиса капитализма являлся в XVII–XVIII вв. ведущим фактором социально-экономических сдвигов в Европе в целом, безотносительно к тому, какими конкретными региональными формами общественного развития данный процесс в каждом случае оборачивался. В этом и проявляется принципиальное различие между всемирно-историческим уровнем видения процесса истории и локальными, региональными его формами и условиями. Этим только подтверждается невозможность научного постижения каких-либо явления или процессов в отдельно взятой стране, рассмотрения их в отрыве от целостного представления о континентальном, всемирно-историческом горизонте современной им эпохи.

Особенности конкретно-исторического развития отдельных стран и регионов не должны затемнять воздействия интегрирующего в континентальном масштабе фактора — поступательного движения всего европейского общества во второй половине XVII–XVIII в., возникновения международного рынка, на который все большее влияние оказывал уже новый, капиталистический способ производства.

Очевидно, что только в рамках указанного универсализма, единства и целостности европейской истории в мануфактурный период капитализма возникают предпосылки для типологического осмысления региональных процессов. Сопоставление развития двух полярных регионов Европы — в плане социально-экономическом — подтверждает это заключение с предельной очевидностью. Одной из бросающихся в глаза особенностей экономического развития Европы являлось то обстоятельство, что особо быстрый рост промышленности в XVII–XVIII вв. наблюдался на двух ее полюсах: на крайнем Западе, в раннебуржуазной Англии (а также во Франции, с ее уже развитым буржуазным укладом), и на востоке континента — в России, где, несмотря на господство феодального строя, отмечалось ускоренное развитие централизованной мануфактуры (хотя и основанной на крепостном труде).