Александр Чичулин – Громкость жизни (страница 3)

– Ань, серьезно, – он резко надел наушник обратно, включил громкость на максимум. Шипение Lo-fi заглушило ее голос, но не ее присутствие. Он уставился в пустую точку над ее плечом, сжимая кулаки в карманах джоггеров. Гнев?

Нет. Беспомощность. Граница нарушена. Крепость пала.

Аня закусила губу, ее взгляд мельком метнулся к телефону в сумочке – привычный жест бегства. Она бросила что-то вроде: "Ну ладно… Но потом подойду!". И растворилась в толпе, уже листая ленту.

Марк прижался спиной к стене, будто пытался продавить ее и сбежать. Его Lo-fi теперь звучал искаженно, с хрипом – поврежденная защита. Коробка из-под кроссовок в его сознании вдруг открылась. Обрывки стихов, глупые мысли, детские страхи – все это металось внутри, как птицы в клетке, напоминая: "Ты тоже часть этого абсурда. Твой "гениальный мусор" – лишь отражение общего безумия".

Он взял стакан с "мертвой газировкой". Повертел его в руках. Конденсат стекал по пальцам. Холодный, как его мысли.

«Процесс… – усмехнулся он про себя. – Да. Процесс загнивания в реальном времени. Идеальный перформанс для Ильиного контента».

Его угол тишины был захвачен.

Ад "Фальстарта" праздновал первую победу.

Но где-то глубоко, рядом с коробкой под столом, шевельнулось что-то твердое.

Зерно гнева.

Или просто осознание: чтобы выжить, нужно не прятаться.

А сжечь этот чертов диско-шар.

Хотя бы в своем воображении.

Пока.

Тень Соколова

Тишина комнаты Марка, ставшая после «Фальстарта» не убежищем, а саркофагом, была взорвана не музыкой, а цифровым визгом уведомлений. На экране ноутбука, поверх вечно пустого «Диплом.doc», всплыло официальное письмо от деканата – сухим шрифтом, без эмоций, как приговор. Предмет: «Участие в расследовании возможного плагиата в работах профессора Д.А. Соколова».

Марк прочитал. Потом перечитал. Не было гнева. Не было даже удивления. Был ледяной цинизм, стекающий по позвоночнику, как знакомая вода. «Соколов… "звезда" факультета, кумир Кирилла, "спонсор" Ильиных амбиций. И вор. А я? Я – источник сырья. "Гениальный мусор", который даже украсть – не грех». В письме упоминались его старые, полузабытые тезисы, отправленные Соколову "для консультации" еще на втором курсе. Теперь они фигурировали в "новаторской" статье профессора без единой ссылки. Ирония была убийственной: его бездействие, его страх вынести мысли на суд мира, сделали их легкой добычей.

Звук его мира изменился: привычный Lo-fi в наушниках зашипел, как испорченная пленка. Вместо успокаивающего бита – навязчивый стук клавиш его собственного немого крика в прошлом. «Зачем? – думал Марк, глядя на коробку из-под кроссовок под столом. – Зачем рвать стихи, если сама жизнь вырывает страницы и приписывает их другим? Знание? Действие? Все тлен. Соколов действовал – и украл. Я бездействовал – и меня обокрали. Разница лишь в масштабе фальши».

Но тень Соколова не ограничилась академической сферой. Следом пришло SMS от арендодателя – резкое, без церемоний: «В связи с финансовыми трудностями партнеров (в т.ч. Д.А. Соколова) и арестом имущества, выселение из квартиры в течение 14 дней. Инф. по съему – не ко мне».

Угроза выселения ударила ниже пояса. Его комната – хаотичный, но единственный островок контролируемого хаоса, его крепость от шума мира, его "осознанный покой" – оказалась карточным домиком, построенным на песке чужого мошенничества. Бардак с глубоким смыслом внезапно обрел новый, жуткий смысл: символ хрупкости любой безопасности, построенной на пассивности. Где теперь хранить коробку? Где прятаться?

Марк не закричал, не забился в истерике. Он медленно снял наушники. Тишина комнаты, прежде бывшая союзником, звенела теперь ледяной пустотой. Он подошел к окну. Огни ночного города казались чужими, враждебными точками в огромной, равнодушной системе. «Дмитрий Анатольевич Соколов, – мысленно произнес он имя, – ты не просто украл мои мысли. Ты украл мою иллюзию, что можно просто сидеть в углу и тихо гнить. Ты доказал, что даже гниение – не гарантия покоя. Идиоты активны. Идиоты крадут. Идиоты лишают тебя крыши над головой».

Он вернулся к столу. Взгляд упал на коробку из-под кроссовок. Не стихи теперь манили или пугали. Манила простота жеста, окончательность. В мире, где воруют даже твой "мусор", где рушатся стены твоего кокона, акт уничтожения своего не рожденного творчества становился единственным доступным, тотально контролируемым действием. Парадоксальный жест самоутверждения через самоуничтожение.

«Соколов украл прошлое. Арендодатель отнимает будущее. Знание о воровстве – не стимул к действию, а доказательство его бессмысленности, – пронеслось в голове. – Но это… это я могу сделать. Последний акт воли. Сжечь мосты в никуда».

Звук: Шипение в наушниках сменилось гробовой тишиной, нарушаемой только тиканьем системных часов ноутбука и далеким гудком сирены за окном – диссонирующий саундтрек к решению, которое созревало в нем с ледяной ясностью.

Гениальный мусор

Тишина после письма и SMS была не пустотой, а давлением. Как вода на глубине, она сжимала виски, вытесняя воздух из легких. Марк сидел на полу посреди своей комнаты, спиной к кровати. Перед ним, как обвинитель на суде, стояла коробка из-под кроссовок. Не потертая временем, а выглядящая внезапно жутко новой, инородной в этом хаосе книг и пыли. Из нее, словно пепел феникса, который так и не возродился, торчали уголки исписанных листов, блокнотов, клочков бумаги – весь его "гениальный мусор", все, что он когда-либо осмелился записать и тут же спрятал от мира, от себя самого.

Он не зажег свет. Лунный луч, пробивавшийся сквозь не до конца задернутую штору, выхватывал лишь коробку и его руки. Этого было достаточно. Достаточно для казни.

Первая страница. Старый блокнот с облезлой обложкой. Стихи восемнадцатилетнего Марка – пафосные, наивные, пропитанные невыносимой тоской по миру, который он уже тогда боялся. "Искал смыслы в звездной пыли / Нашел лишь пыль на ботинках…" – прочитал он про себя, и горькая усмешка исказила губы. "Идиот. Думал, что это гениально? Это и есть пыль. Мусор". Р-р-раз! Звук рвущейся бумаги в тишине комнаты прогремел, как выстрел. Он порвал лист пополам, потом еще и еще, методично, превращая строки в белые конфетти. Скомкал. Бросил обратно в коробку. Не в урну. В коробку. Туда, где мусору и место.

Вторая страница. Эссе, написанное в приступе ночного озарения после "Фальстарта". Острая, циничная зарисовка о фальши веселья, о позолоченной пустоте Ильи, о бегстве Ани от себя в суете, о Сашином сарказме как последнем бастионе. "Мы танцуем на краю черной дыры / Под звуки техно-метронома…" Р-р-раз! "Черная дыра? Это ты, Марк. Ты и есть эта дыра. Втягиваешь свет собственных мыслей и ничего не излучаешь". Скомкал. Бросил в коробку. Звук сминаемой бумаги был похож на хруст пустых пакетов под ногами.

Третья страница. Самые сокровенные. Стихи, написанные в моменты редкой, почти болезненной откровенности с самим собой. О страхе быть увиденным и не увиденным одновременно. О любви, которая так и осталась набором букв в голове. О тишине, которая звенит громче крика. Рука дрогнула. Он зажмурился, почувствовав жгучую волну стыда – не за слова, а за то, что посмел их записать, поверив хоть на миг в их ценность. "Гениальный мусор… Запертый в коробке из-под кроссовок. Вот твоя судьба. Не музей, не книга. Коробка. Могила". Р-р-р-а-аз! Он рвал яростнее, злее, не сдерживаясь, словно вырывая что-то живое из своей груди. Бумага сопротивлялась, рвалась неровно, оставляя зазубренные края. Скомкал с силой. Бросил. В коробку.

Он рылся в ней, как могильщик, выуживая все новые и новые свидетельства своей "гениальности" – полу-законченные рассказы, философские афоризмы, черновики писем, которые никогда не были отправлены. Каждый лист встречал один приговор: Р-р-раз! Скомкать! В коробку! Коробка наполнялась. Белесые комки бумаги лежали поверх книг, гитарных медиаторов, старых билетов – настоящий мусорный коллапс его внутреннего мира.

Звук: Тишину комнаты теперь рвали только резкие, сухие звуки рвущейся бумаги и глухое шуршание комков. Ни музыки. Ни мыслей. Только механический ритуал уничтожения. Каждый разрыв – акт отрицания. Каждый комок – плевок в свое прошлое "я", которое осмелилось мечтать, чувствовать, творить. Он дышал тяжело, воздух свистел в горле, но слез не было. Была пустота холоднее лунного света.

Вот он – апофеоз его "счастья". Тот самый "осознанный покой", к которому он стремился. Больше не надо бояться оценки. Не надо бояться неудачи. Не надо бояться, что его мысли украдут – он сам превращает их в никчемную труху. Бездействие достигло своей высшей, разрушительной формы – действие по уничтожению возможности действия. "Живи счастливо"? Живи в тишине. В покое пустоты. В коробке".

Последний лист. Маленький, вырванный из блокнота для записей. Одна строфа, написанная дрожащей рукой еще вчера, после письма о Соколове:

"Тишина звенит громче лжи,

Знанье – яд в разбитой чашке.

Выбора не дано уже:

Гнить в углу или… в фальстарте?"

Он взглянул на нее. Не читая. Просто взглянул. Потом медленно, почти нежно, сложил листок вдвое, потом еще. Не стал рвать. Просто положил сверху на комки в коробке. Белый флажок на мусорной горе. Капитуляция.