Александр Чернобровкин – Искатель. 1996. Выпуск №5 (страница 7)

— Не знаю, какие грехи я должен искупать, — как бы рассуждая сам с собою, сказал Кори, но послушался Карен. — Чтобы грешить, надо иметь время, а у меня его нет. Вот уже три года, как я занят своей нынешней работой, и восемь лет, как не грешу.

Его забавляло ощущение, будто внешний мир удаляется куда-то. И напористый Слотер стал казаться нереальным, и даже университетские пела стали почти чужими и как-то померкли в его сознании.

Карен выключила электричество на кухне, и маленькая жилая комната разом окунулась в свет, излучаемый свечами и оттеняющий округлый лоб Карен, ее широко поставленные глаза и чувственные тубы. Гиллель и Карен казались Кори людьми из другой эпохи. Они могли бы быть финикийцами или египтянами, потомками фараонов, принцем и принцессой чистой крови, последними в своем роду. Они были похожи на брата и сестру, соединенных кровосмесительным браком. Их полное взаимопонимание не способно было нарушить никакое вторжение извне, даже дети. Гиллель и Карен, казалось, знают какие-то секреты, которые скрывают от Кори, но он чувствовал себя уютно, он видел, что принимают они его в своем доме от чистого сердца.

— Сегодня я выпью немного вина, — заявил трезвенник Гиллель, поднимая свой бокал, и выпил вместе с Карен и Кори. — Это высочайший Шабат — Судный день. Вот так и живет человек — от Шабата до Шабата. Каждому дню недели отведено свое место вокруг субботы. Среда, четверг и пятница предшествуют Шабату, воскресенье, понедельник и вторник следуют за ним, и потом уже Шабат освящает их.

— Не слушайте его, — сказала Карен. — Он говорит такое только раз в году, а во все другие субботы повторяет домашнее задание. Ле-хаим![5] — предложила она Кори выпить вино.

В темных глазах Карен блестели веселые искорки. Гиллель смотрел на нее так, как, наверное, в ту минуту, когда впервые вдруг понял, что любит ее.

— Хотите присоединиться к нашей молитве? — спросил он Кори.

— Думаешь, Дотторе будет возражать? — в свою очередь спросила Карен мужа.

— Благословен ты, Аданай, Господь наш, Царь Вселенной, который освятил нас своими заветами и заповедал нам зажигать свечу, — нараспев произнес Гиллель на иврите, всем телом раскачиваясь взад и вперед.

— Теперь приступим к еде. Суп остывает, — сказала Карен. — Я удачно готовлю только раз в году, так что вы уж оцените это, Дотторе. Гиллелю все равно, что он ест, ради него и стараться не стоит.

— Меня избаловали в родительском доме, — сказал Гиллель. — Кроме того, не так уж важно, что вы едите в течение недели. Все самое лучшее надо приберегать, пока не наступит Шабат.

Карен зачерпнула густой суп из суповой миски.

— У меня был человек из Вашингтона, — сказал Кори, будучи не в силах больше молчать о том, что его занимало и мучило.

Карен бросила на него укоризненный взгляд:

— Сегодня мы отдыхаем. И вы тоже отдыхайте с нами, Дотторе, — от работы, я имею в виду. Я запретила Гиллелю даже думать о работе, и он обещал мне, что не будет. Правда, Гиллель? — она подалась вперед и искоса взглянула на мужа, а он положил свою руку поверх ее руки, и Кори почувствовал себя навязчивым нахалом.

— Сегодня я ничем не стану утруждать свою голову, — сказал Гиллель, — но и ты не будь слишком строга. Может быть, то, что Дотторе собирался нам сказать, не имеет никакого отношения к работе.

Карен снова предостерегающе взглянула на Кори.

— Это связано с работой, — признался он, — но не будем говорить об этом сегодня ночью. Дело закрыто.

— Какое дело?

— Не надо! — настаивала Карен.

В обрамлении длинных ресниц под густыми бровями нежно блестела радужная оболочка ее глаз. Лицо Карен казалось по-детски наивным и обиженным. Гиллель поднял руки в знак своей покорности:

— О'кей! Не буду.

В этот момент зазвонил телефон.

— Бьюсь об заклад — это его мамочка. Боится, как бы ее сыночек не умер с голоду после такого долгого поста.

К телефону подошел Гиллель.

— Вас, — сказал он, протягивая трубку Кори.

Звонил Слотер.

— Наконец-то я вас поймал! — голос Слотера переполняла с трудом сдерживаемая злость, как будто Кори нарочно прятался от него. — В университете мне отказались сообщить номер телефона Мондоро, в справочнике его тоже нет. Кто он такой? Кинозвезда, что ли? Президента Соединенных Штатов легче найти, а тут какой-то вшивый химик!

— Ладно, в чем дело? — остановил его Кори, приходя в раздражение. — Вы же нашли номер.

— Нашел, только для этого мне пришлось звонить аж в Вашингтон! — все еще бурлил Слотер.

Значит, на Гиллеля Мондоро у Слотера тоже есть досье. Кори почувствовал, что угодил в хорошо расставленную ловушку.

— Наш человек в коме.

— Вы сказали мне, что он уже несколько дней в коме, — ответил Кори, — а я сказал вам, чтобы вы не рассчитывали на меня.

— Приезжайте-ка лучше сюда — и как можно скорее приступайте к делу. Я в Медицинском институте, в кабинете доктора Куина. И химика своего прихватите с собой, хоть у него там этот Иом Кипур.

— Я ничего не могу и не хочу делать. — Кори невольно повысил голос, чтобы не уступать Слотеру.

— Неправда, хотите! Приезжайте сюда и хоть из-под земли достаньте для нас добровольца. Когда еще нам подвернется такой шанс?

— Это невозможно. Вы знаете мои возможности. — Кори взглянул на Карен и Гиллеля, делавших вид, что ничего не слышат.

— Оставьте ваши возражения при себе. — в бешенстве возразил Слотер. — Возьмите трубку, Куин, скажите ему сами. Он никак не поймет, что поставлено на карту. Ничего не могу ему втолковать.

— Слотер…

Но в трубке уже звучал непривычно взволнованный голос доктора Куина:

— Кори, мистер Слотер рассказал мне об эксперименте, который вы задумали…

— Я ничего не задумывал. Кроме того, такой эксперимент нельзя проводить немедленно, прямо сейчас.

— Этот человек, которого перевели к нам, умирает от уремии. Мы можем погрузить его мозг в азот и сохранить с помощью глубокой заморозки всего на несколько часов, чтобы вы тем временем успели подготовиться.

— Я не могу пойти на это. Вы сами знаете, каково это — приступать к эксперименту, не будучи полностью готовым к нему. Я готов лишь наполовину, а что потом?

— Я не уйду из Центра, пока не услышу звонка от вас, — резко произнес Куин и положил трубку.

— Прошу прошения, — сказал Кори, возвращаясь от телефона к стопу.

— Сейчас я принесу жареного гуся, — предложила Карен. — Вы когда-нибудь ели гуся, приготовленного по-польски, Дотторе?

Кори не ответил ей, погрузившись в размышления. Карен ушла на кухню, унеся тарелки из-под супа.

— Каким образом Куин вмешался в ваши дела? — спросил Гиллель.

Кори и ему не успел ответить: вернулась Карен и поставила на стол серебряный поднос с огромным жареным гусем.

— А ну-ка, Гиллель, разделай гуся, — сказал она и, пока Гиллель был занят тем, что выполнял ее просьбу, не отводила глаз от Кори.

— Когда мы выбирали свою профессию, — сказал Гиллель, действуя ножом с ловкостью хирурга, — мы сами ковали себе цепи. Обманывали самих себя, думая, что делаем этот выбор по собственной воле и веря в это, но оказались в западне. Наша профессия — это наша жизнь. Сущность решения научных проблем — в наслаждении, а симметрия вселенной, которая включает в себя и атом, и галактики — прекрасна.

— Прошу тебя, не надо об этом. Разве в жизни нет ничего, кроме работы? — взмолилась Карен.

— Свет или тьма? — спросил Гиллель и, не дожидаясь ответа, положил кусок гуся в тарелку Кори. — Научное исследование никогда не простит вам, если вы забудете о нем хотя бы на миг. О нем надо думать постоянно. Стоит хотя бы случайно перерезать тонкую ниточку — и уже никогда, быть может, не удастся снова связать ее концы. Капусту возьмите сами, Дотторе. — Гиллель положил следующий кусок гуся в тарелку Карен и сел. — У немцев это называют, на мой взгляд, очень удачным словом Selbstzweck — «самоцель», что-то вроде «вещи в себе». Работа — это самоцель. Когда я впервые увидел вас, Дотторе, я не мог понять вашей преданности работе и одержимости ею. Но вы на многое открыли мне глаза. Существует, наверное, только один путь, ведущий к успеху, — ваш путь.

— Не будем об этом, — насупилась Карен. — Сегодня Йом Кипур, единственный день, который мы можем отнять у ночи. И у тебя сегодня праздничный обед с Дотторе и со мной, и приготовила я его, между прочим, не на горелке Бунзена.

Гиллель положил на стол нож и вилку. Его смуглое, красивое лицо было обращено к Кори. Пристальный взгляд Гиллеля стал испытующим.

— Вам предложили извлечь и использовать РНК умирающего человека, а вы отказались?

— Вы не хуже меня знаете, что к такому эксперименту мы не готовы.

— Чего ждать? В нашем распоряжении может оказаться мозг человека, который пока еще жив. Нельзя упустить такой шанс. Мне двадцать восемь лет, Дотторе, и знаете, что сильней всего беспокоит меня? Время, которое несется мимо, безвозвратно уходя в прошлое. Я немногого достиг. Мы никогда не сумеем спокойно спать, беззаботно жить в кругу семьи, любить, мы не сумеем читать ничего, кроме своей специальной литературы.

— Он хочет развестись со мной, — сказала Карен. — Забыть про любовь? Что может быть важнее этого?

Гиллеяь положил свою руку на руку Карен, но обращался он по-прежнему к Кори.

— Давайте отправимся в Медицинский центр прямо сейчас, — сказал он.

— Зачем? — спросила Карен. — Разве не будет другого удобного случая? Как ни грустно признавать такое, но этот случай не уникален.