Александр Чаковский – Победа. Том 2 (страница 47)

— Где и кому? — с усмешкой спросил Брайт.

— Одиннадцатого июня и во всеуслышание, — ответил я.

— Одиннадцатого? — недоуменно пробормотал Брайт. — А что произошло одиннадцатого июня?..

Вот когда мне пригодилась декларация, которую я получил от Ноймана и, прочитав, так и носил в кармане своего пиджака.

— В этот день, — сказал я, — Центральный Комитет немецких коммунистов опубликовал в Берлине декларацию.

— Почему именно одиннадцатого?

— Потому что только десятого была разрешена деятельность антифашистских партий и организаций.

— И о чем же в ней говорилось, в этой декларации?

— О необходимости уничтожить остатки гитлеризма. О борьбе против голода, безработицы и бездомности. У тебя есть возражения?

— Нет, — пожал плечами Брайт. — А что еще?

— О воссоздании демократических партий и рабочих профсоюзов. Об отчуждении имущества бывших нацистских бонз. Возражаешь?

— Не валяй дурака, Майкл. Мы демократическая страна. Как же я могу?

— Значит, поддерживаешь. Отлично. Тогда, может быть, ты против мирных и добрососедских отношений с другими народами? Такое требование тоже содержится в декларации. Или возражаешь против возмещения ущерба, который Германия нанесла другим народам?

— Нет, почему же… С этим я тоже согласен.

— Тогда вступай в коммунистическую партию, Чарли. Ты самый настоящий «комми». Я перечислил тебе большую часть пунктов, содержавшихся в декларации. Ты с ними согласен!

— Наверное, ты морочишь мне голову, Майкл! Среди западных журналистов считается аксиомой, что местные «комми» будут действовать как ваши агенты и отдадут Германию в ваши руки. Уверен, что и мои товарищи по профессии и наши боссы не знают о том, что ты называешь «декларацией».

— А если бы знали?

— Разумеется, напечатали бы в своих газетах. Иначе это была бы нечестная игра.

— Ты за честную игру?

— Я еще ни разу никого в жизни не предал и никому не изменял, — с искренним негодованием объявил Брайт.

Напоминать ему о фотографии не имело смысла. В конце концов, он уже в какой-то мере искупил свою вину.

Я полез в карман пиджака, вынул тоненькую брошюрку и протянул ее Брайту.

— На, держи, — сказал я. — Только она на немецком языке. Но, может быть, это и к лучшему. Дай перевести тем, кому полностью доверяешь. Я не хочу, чтобы ты заподозрил меня в искажениях при переводе. Беру с тебя только одно обещание.

— Какое?

— Ты постараешься, чтобы декларация была опубликована в американских газетах. Хотя бы в одной. И с любыми комментариями.

— Обещаю, — сказал Брайт, взял брошюру и сунул ее себе в карман. После некоторой паузы вдруг рассмеялся: — Все же ты меня удивляешь, Майкл!

— Чем именно? — спросил я.

— Ну, как же: мы вели разговор о тебе, о твоей будущей судьбе, а ты перевел его на судьбу Германии. Да провались она к черту! Подумай лучше о себе!

— В каком смысле?

— Не обидишься, если я тебе отвечу как истинный друг, как боевой товарищ, который никогда не предаст ни тебя, ни то дело, ради которого мы здесь находимся?

— Не обижусь, — пообещал я.

— Так вот что я тебе скажу: не женись. Подожди. Иначе твоя Мэррия бросит тебя максимум через год.

Я почувствовал, что кулаки мои непроизвольно сжимаются.

— Майкл-бэби! — поднимая голову от рулевого колеса и переводя на меня свой сочувственный взгляд, произнес Брайт. — Что ты можешь дать любимой женщине?

— Ты уже сам ответил, — угрюмо сказал я. — Любовь ей свою дам.

— Это неплохо, но я — да, поверь мне, и женщины тоже — предпочитают эту штуку в сочетании с чем-либо, что поддается, говоря аллегорически, фотографированию. Богатых и сильных не предают, за них держатся. Бедняков обманывают, от них в конечном итоге стремятся отделаться. Цветы вместо драгоценностей, прогулка на обшарпанном пароходике и, самое главное, жизнь… жить в одной… послушай, мне трудно даже выговорить!

— Не бойся, — поощрил его я. — Ты хотел сказать: «Жить в одной комнате»? Так знай же, у нас так жили десятки тысяч семейств. А сейчас, после этой войны, будут ряд лет жить еще хуже… Слушай, Чарли, что такое, по-твоему, любовь?

Он взглянул на меня ошарашенно.

— Любовь? К женщине?.. Не валяй дурака, Майкл, это ты сам прекрасно знаешь. Это когда женщина нравится и хочется быть с ней и днем и ночью… Но у порядочного мужчины к порядочной женщине это проявляется лишь при наличии определенного имущественного ценза. Чем выше он, тем лучше.

— Чарли, — сказал я, кладя руку на его плечо, — послушай маленькую историю, потом подвези меня ближе к шлагбауму, и я уйду. Так вот, на войне мы потеряли огромное количество мужчин, убитыми и тяжело раненными. Теперь представь себе. Молодой парень, моложе нас с тобой, раненный или тяжело контуженный, приходит в сознание лишь в госпитале. Узнает, что остался без ног, — ему грозила гангрена. А у этого парня жена, с которой он прожил меньше года. Она давно не получала от него писем и, наверное, считает мужа убитым или без вести пропавшим. И перед парнем встает вопрос: сообщать жене, что жив, но остался без ног? Или «пропасть без вести»? Как бы поступил на его месте американец?

— Нелепый, абстрактный вопрос! — возразил Брайт. — Смотря что за американец. Если он богат и очень любит жену, то, конечно, надо восстановить себя в своих правах. Если беден и не лишен понятия о чести— остаться для жены «без вести пропавшим». Если же не может этого вынести, берет в рот ствол револьвера и… — Брайт снял руку с рулевого колеса и щелкнул пальцами.

— Понятно, — сказал я и тоже щелкнул. — Такое чуть было не случилось и у нас в одном из госпиталей на Первом Украинском фронте… Представь себе: худая, в ватнике и накинутом поверх него затасканном госпитальном халате женщина бьет по лицу парня, лежащего на койке. Бьет, плачет и приговаривает: «Зверь ты, изверг проклятый». А он даже не отворачивается, принимая удары. Ну, тут, конечно, сбежался персонал, стали ее оттаскивать…

— Да что произошло-то, я не понимаю! — нетерпеливо произнес Брайт.

— Ситуация похожа на ту, которую я тебе нарисовал раньше: лейтенант, потеряв обе ноги, скрыл от жены, что жив, и подумывал об этом. — Я снова щелкнул пальцами. — А она узнала^ где он скрывается, добралась до госпиталя…

— Понял, понял, — прервал меня Чарли, — благородная женщина из хрестоматии для детей. Но только за что она его била?

— За то, что он посмел усомниться в ее…

— Благородстве?

— Нет. Любви.

— Да… я понимаю, — тихо сказал Брайт, — или…

В это время часовой у шлагбаума, видимо обративший внимание на нашу долго стоящую без огней машину, мигнул нам фонариком.

— О’кей, парень, извини, едем! Везу союзника! — крикнул ему Чарли, подъезжая к шлагбауму.

…В эти же минуты Черчилль переступил порог резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, 10. Он вопросительно смотрел на стоящего близ двери чиновника. Черчилль даже не помнил, кто он, этот чиновник. Ему был нужен ответ. Одно из двух слов: «да» или «нет».

— Окончательные итоги еще не подведены, сэр, — доложил чиновник.

Это взбодрило премьера. Он почему-то обрадовался, что получил отсрочку, сунул в рот сигару и, не зажигая ее, величаво прошел мимо остальных служащих резиденции.

Сопровождаемый Клементиной, Черчилль сразу же заглянул в комнату, которая с начала войны превратилась в узел связи. Теперь сюда стекались сведения о результатах выборов в парламент.

Черчилль молча посмотрел на карты, развешанные по стенам, с воткнутыми в них флажками. Теперь флажки символизировали не расположение войск союзников и противников, а голоса, отданные за него, Черчилля, или за Эттли в различных избирательных округах. Потом перелистал сводку о количестве поступивших бюллетеней, позвонил в Центральное бюро консервативной партии и только после этого проследовал в столовую. Клемми и Мэри уже сидели за столом и ждали мужа и отца к позднему обеду.

Клементина устремила на Черчилля нетерпеливый взгляд. Черчилль сел, положил сигару на край пепельницы и сказал:

— Все говорит за то, что мы получим существенное большинство.

Потом вдруг встал, подошел к окну и откинул угол тяжелой шторы. Клементина тоже подошла к окну и встала за спиной мужа. За окном моросил дождь — обычная лондонская погода! Люди шли под зонтами, подняв воротники своих плащей и пиджаков.

— Они не предадут меня! — сказал Черчилль, отводя руку от окна.

Угол шторы упал.

В эти же минуты президент Соединенных Штатов спокойно отходил ко сну. Он сделал сегодня немалое дело: отдал официальный приказ стратегическим воздушным силам на Дальнем Востоке сбросить в любой день начиная с шестого августа — в зависимости от погодных условий — по одной атомной бомбе на два японских густонаселенных города. А чтобы не быть сильно зависимым от погоды, Трумэн предоставил авиационному командованию возможность выбора: утвердил для нанесения ударов не два, а четыре объекта. В числе их были Хиросима и Нагасаки.

И в те же минуты Сталин вел телефонный разговор с директором Института физических исследований, академиком Курчатовым. Второй по счету разговор за минувшие два дня.

Во время этого второго разговора академик доложил, правда пока в самых общих чертах, какие потребуются научные силы и материальные средства, чтобы в возможно короткий срок ликвидировать атомное преимущество Америки.

Разговор длился не менее получаса.