Александр Бушков – Дикое золото (страница 44)
– В Николаевскую полицейскую часть, да поживее…
…Великан Зыгало, провожавший его по коридору, выглядел сегодня каким-то необычным – насупленным, словно бы удрученным. Трудно было представить, что на свете отыщутся вещи, способные всерьез удручить незатейливого сибирского богатыря, но Бестужев не стал приставать с вопросами, собственных забот хватало.
Однако он почувствовал что-то определенно неладное, когда навстречу им попался тщедушный – полная противоположность фамилии – Мишкин. У этого в лице тоже наличествовало что-то странное, словно бы на полицейскую часть внезапно обрушилась некая беда, оставив на всех без исключения физиономиях свой унылый отпечаток.
Бестужев вошел в дверь, откуда Мишкин как раз вышел. Пристав Мигуля сидел за столом в расстегнутом кителе, молча глянул на Бестужева, нехотя кивнул в сторону шаткого стула (шаткого, надо полагать, из-за того, что очень уж частенько с ним вместе летели на пол клиенты, коим Зыгало отвешивал свои неопровержимые аргументы во всю силушку), потянулся к откупоренной бутылке с водкой и налил себе треть стакана.
Никаких казенных бумаг на столе на сей раз не было – вместо них красовалась помянутая бутылка, блюдечко с ломтиками сала и разломанной на крупные дольки чесночной головкой. Подобный натюрморт был абсолютно неуместен в кабинете уважающего себя полицейского пристава – средь бела дня, на глазах у подчиненных, будучи в форме?! Бестужев сел, окончательно удостоверившись, что здесь происходит нечто из ряда вон выходящее по здешним меркам.
Одним движением выплеснув водку в рот, Мигуля сглотнул, легонько передернувшись, вместо закуски понюхал очищенную дольку чеснока. Уставился на Бестужева:
– У вас, говорят, успех?
– Так, некоторый… – пожал плечами Бестужев.
Он видел, что Мигуля вовсе не пьян – как недавно Иванихин, находился в состоянии, когда определенная доза спиртного служит скорее аналогией английской чашке овсянки к завтраку…
– А у нас вот несчастье, – признался Мигуля, глядя на ротмистра совершенно трезвыми глазами побитой собаки. – Петеньку Сажина убитым нашли. У нас тут, знаете ли, ротмистр, все кому-нибудь да родня, вот и Петенька на моей крестнице был женат. Аглая, бедная, на сносях, а тут такое стряслось…
– Как?!
– Да вот так, обыкновенно, – устало промолвил пристав. – Был человек – и нету… Господин ротмистр, ежели у вас ко мне нет срочных служебных дел, я бы вам, право, был весьма даже признателен…
– Я не уйду, – сказал Бестужев. – Поскольку как раз и пришел поговорить с вами откровенно. По-моему, самая пора.
– Да о чем говорить…
– О деле, – сказал Бестужев решительно. – Сажин знал… и вы знаете что-то такое, что должен знать я.
– Полагаете?
– Да хватит вам вилять, – сказал Бестужев, кладя на стол шляпу (он был в партикулярном). – Ваши с Сажиным расследования имели какую-то связь с самоубийством коллежского асессора Струмилина… вернее, в чем я уже нисколько не сомневаюсь, убийством, замаскированным под самоубийство. И я должен знать, к чему вы пришли, каким образом, почему…
Мигуля молча смотрел на него, иронично щуря печальные глаза.
– Хватит! – сказал Бестужев. – Судя по вашим погонам, вы пришли в полицию не с гражданской службы, а с военной. Следовательно, имеете некоторое понятие об офицерской чести…
– Да уж, позвольте таковое иметь!
– Что ж, я только рад, что вы имеете… – сказал Бестужев. – Ермолай Лукич, хотите, я скажу,
– А водки выпьете? – спросил вдруг Мигуля.
Не колеблясь, Бестужев протянул руку к стакану пристава, поскольку другой посуды в пределах видимости не имелось, налил себе на треть, залпом выпил и бросил в рот ломтик сала.
– Слово, значит, даете? – протянул Мигуля. – Ох, Алексей Воинович, в мои-то годы столько словес наслушался…
И все же он теперь был
– А вы рискните, Ермолай Лукич. Пытайся я что-то затушевать, покрыть, я бы к вам и не пришел вовсе. И Тутушкина искал бы не я, а
– Думаете, они его не ищут? – фыркнул Мигуля.
– Конечно, ищут, – кивнул Бестужев. – И могут найти раньше нас… Вы ведь его тоже пока что не нашли, а?
– Откуда вы знаете?
– Нюхом чувствую.
– Не нашел, – признался Мигуля. – Я, собственно, лишь помогал Петеньке…
– Что с ним стряслось?
– Нашли в меблирашках Покровской, – сказал Мигуля. – Выглядит все так, словно она сначала его ножиком пырнула под сердце, а потом сама зарезалась… только я Петеньку знаю давно. Не позволил бы он девке себя пырнуть, да еще положить с одного удара. И потом, мне-то достоверно известно, что Петя с нею не путался. А была она его негласным сотрудником. Его уж мертвого полураздели да придали такой вид, будто…
– Кто – «она»?
– Анька Белякова, – сказал Мигуля. – Была такая девица…
– Анюта?! – воскликнул Бестужев.
Мигуля впился в него уже лишенным расслабленности, полицейским взором:
– Вы ее знали?
– Да, – сказал Бестужев. – Она-то мне и выдала описание той дамочки под вуалью, что регулярно навещала номер Струмилина, мало того, была там в ночь убийства. Я и пошел к Тутушкину… Значит, Сажин тоже отрабатывал этот след?
Мигуля вздохнул:
– Петя был человеком с большими карьерными амбициями, следует вам знать. Жаждал повторить феерическую карьеру Путилина, да и о вашем Герасимове говорил исключительно в превосходной степени. За пять лет из ротмистров в генерал-майоры – эт-то, знаете ли, впечатляет амбициозную молодежь… Вы вот расспрашивали Ваську Зыгало про гильзу… Значит, догадались, что дело нечисто?
Бестужев молча кивнул.
– Вот… – сказал Мигуля. – Петруша пришел к тому же самому выводу, послушав Ваську. Что-то неладное с этой гильзой, никак она не могла оказаться на том месте, имей мы дело с обычным самоубийством. А тут еще и Ванька Тутушкин неведомо почему пустился в бега. И Анька рассказала про даму под вуалькой. И Аргамаков ни за что не соглашался показать Пете следственные материалы, запойным прикинулся, ха! Да у него счеты в голове вместо мозгов, он карьеру делает с упорством швейцарского хронометра, какие ж тут запои?
– Да, мне самому показалась весьма наигранной эта внезапно вспыхнувшая страсть к спиртному… – сказал Бестужев. – Аргамаков ничуть не походил на запойного. Я их навидался, как всякий русский человек…
– То-то и оно… Короче говоря, Петруша увидел во всем этом деле прекрасный повод ухватить удачу за хвост. Или что там у нее, кудри-локоны? Начал копать с привлечением всей негласной агентуры и гласных возможностей. А потом, когда узнал, что Струмилин ваш был не просто чиновником, а сотрудником питерской охраны, что дело связано каким-то боком с ограблением приисковых обозов, – воодушевился еще больше. Понять его нетрудно. Раскрыв такое дело, можно ждать самой высокой благодарности, и орденов, и повышений. – Мигуля горько усмехнулся. – Вот только в таких делах можно еще вместо всех награждений дождаться преждевременной панихиды… но Петруша, как я его деликатно ни предостерегал, решил по-своему: либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Крест и вышел, деревянный только…
– Господи… – сказал Бестужев. – Да расскажи вы мне всё раньше, он мог остаться жив…
– Кто же вас знал, – посмотрел ему в глаза Мигуля. – В таком деле следует соблюдать осторожность. Люди тут замешаны немаленькие, если устроили такое Петруше, могут и нас с вами, знаете ли…
– Значит, вы отстраняетесь?
– А вот уж нет, – не раздумывая, сказал Мигуля. – Месть – оно, с одной стороны, чувство словно бы и не совсем христианское, а с другой – сказано же: поднявший меч от меча и сгинет…
– Вы знаете,
Мигуля отрицательно покачал головой:
– А вы?
– Пока что нет, – сказал Бестужев. – Я вам кратенько расскажу, как обстоят дела…
Мигуля выслушал внимательно, ни разу не перебив. Потом сказал:
– Ефимка Даник всегда был прохвостом, так что ничего удивительного. И трусоват в должной степени, так что, ежели взять его на цугундер…
– Не спешите, – сказал Бестужев. – Нужно отыскать Тутушкина. Если он только жив. Даник подождет. Он тут десятая спица в колесе. Меня больше всего интересует Мельников. Понимаете, Ермолай Лукич, у меня ведь в сумках