Александр Бушков – Дикое золото (страница 34)
– Дел, разумеется, невпроворот?
Бестужев только сейчас сообразил, что сидит, и торопливо встал, едва не щелкнув каблуками по старой офицерской привычке, но вовремя опомнился. Чуть смущенно отвел глаза – только сейчас заметил, что на ней не юбка, а просторные мужские шаровары, заправленные в сапоги. В подобных эмансипированных нарядах в Петербурге иные смелые дамы уже отправлялись на велосипедные прогулки, Бестужев видел их не раз. Но все равно, мужские штаны, пусть даже просторные, скрывавшие очертания ног, на женщине были столь непривычной новинкой, что Бестужев не мог избавиться от неловкости.
– Мы с вами, кажется, уже встречались?
Рубинов на шее у нее на сей раз не было, но взгляд остался столь же капризным и дерзким.
– Это где же? – поинтересовался Иванихин.
– В Шантарске, – беззаботно пояснила девушка. – Этот господин весьма неосторожно переходил улицу, когда я ехала…
И вновь уставилась с той же лукавой подначкой: «Будешь ябедничать?» Он, разумеется, промолчал.
– Врешь, Танька, – убежденно сказал Иванихин. – Ведь врешь. Наверняка опять носилась сломя голову… Она, амазонка доморощенная, однажды изволила сшибить тарантасом отца дьякона, хорошо хоть, ничего он себе не сломал, но все равно казус обошелся мне в полусотенную… Это, Леонид Карлович, единственная дочь и наследница. Существо, выращенное мною, вдовцом, без надлежащего ухода и воспитания и оттого своенравное, дикое и совершенно неуправляемое… – впрочем, говорил он это, откровенно любуясь. – Хорошо хоть, очаровательное и неглупое. Но предельно эмансипированное – заметили портки? Староверы наши вслед крестятся и плюются.
– Вообще-то, в столицах дамы уже частенько носят шаровары при занятиях спортом, к коим можно отнести и верховую езду… – сказал Бестужев растерянно.
– Ага, – удовлетворенно сказал Иванихин. – Еще один сражен и очарован. Берегитесь, господин… инженер, красавица эта обожает бездушно разбивать сердца, так что не поддавайтесь ее мнимой беззащитности… Татьяна, естественно, Константиновна – Леонид Карлович. Теперь вы друг другу представлены по всем правилам, способным удовлетворить любого блюстителя светских церемоний, и можете оставить меня в покое. Дел, простите, невпроворот. Татьяна, можешь показать господину инженеру нашу град-столицу, если у него нет других планов… – Он цепко глянул на Бестужева. – Да нет, не похоже, чтобы он был занят… А о
Бестужев кивнул.
– Вот и прекрасно, – сказал Иванихин, с явным намеком косясь на дверь. – Ступайте, молодые люди, ступайте…
Глава пятая
Луч света в темном царстве
Как и полагается воспитанному человеку, Бестужев вежливо приоткрыл перед ней дверь, и она вышла первой. Едва они оказались в широком коридоре, девушка повернулась к нему:
– Вы и есть этот тайный агент?
– Как вам сказать… – протянул Бестужев, в глубине души ругательски ругая Иванихина, не умевшего держать язык за зубами.
– Бросьте, – безмятежно улыбнулась Татьяна. – Не считаете же вы, что я понесусь сплетничать по поселку? Ну да, государь-батюшка не сумел удержать эту новость при себе… а вы могли бы от меня что-то скрыть?
Это было даже не кокетство – нечто естественное, как тайга или дождь. И потому Бестужев чувствовал себя откровенно беспомощно: он умел кокетничать с красотками, умел непринужденно общаться с чужими, посторонними людьми под очередной своей личиной, но здесь было нечто иное, к чему он оказался никак не готов. Амазонка…
– Пожалуй.
– Пожалуй – да или пожалуй – нет?
– Пожалуй – да, простите, Татьяна Константиновна…
– Н-да? – она послала взгляд, от которого у Бестужева опять тоскливо защемило в сердце. – Твердокаменный вы человек… Вас и в самом деле величают Леонидом Карловичем?
– Нет, – не выдержал он. – По-настоящему я – Алексей Воинович, но убедительно вас прошу…
– Можете быть спокойны, – важно сказала Татьяна. – Как сказал бы суровый Исмаил-оглы – магыла, да! Пойдемте? Во исполнение отцовских наказов покажу вам наши владения, насколько удастся… Или вы не хотите?
– Хочу, – сказал он, пытаясь быть немногословнее.
– Признаться, от офицера из Петербурга я ожидала что-то более галантное и сложносочиненное… Что же вы так?
– Я плохо представляю, как мне с вами держаться, – честно признался Бестужев. – Вы не похожи на… обычных барышень.
– Еще бы! – ослепительно улыбнулась она. – Я – сибирская амазонка, прелестная и дикая. Вы согласны с этим определением?
– С первым – безусловно. Со вторым… простите, я пока что не вижу в вас особой дикости. Непосредственность, да…
– Ах, во-от как… – Татьяна разглядывала его с непонятным выражением. – Всего лишь – непосредственность? Вы меня обидели, сударь. Обычно столичные кавалеры от меня шарахаются… разве это не признак моей дикости?
– Татьяна Константиновна… – сказал он потерянно. – Я – не светский человек, коего ваша непосредственность может испугать. Я – обычный офицер, без особых претензий на светскость… Бывший офицер, – поправился он, – я имею в виду, армейский… Теперь – жандарм.
– А вы бывший пехотинец или кавалерист?
– Кавалерист.
– Интересно. Сейчас проверим, не врете ли…
Она спустилась с дощатого крыльца, стуча каблуками. Возле крыльца восседал на коне прямой, как тополь, черкес Исмаил-оглы, одетый совершенно так же, как тогда на вокзале, держал в поводу второго коня, рыжего.
Татьяна взлетела в седло, едва коснувшись стремени, властно распорядилась:
– Слезай. Отдай коня господину инженеру. Ну?
– А он сумэит на лошить? – с сомнением спросил черкес, оглядев Бестужева без всякого уважения. – Ти, барышня Татьян, мине всэгда поручен… Башка отвечаю, сама знаишь.
– Я кому сказала?
Черкес нехотя слез – скорее, сполз, каждый миг ожидая, что юная хозяйка передумает. Она решительно задрала подбородок:
– Свободен!
– Ти сматри, – сказал бровастый черкес, крайне неохотно передавая Бестужеву повод. – Лошить наравыстый, не лубит нэумелый…
Бестужев, не собираясь ударить в грязь лицом, подобрал поводья, оперся ладонью на луку, одним рывком подбросил тело – и вполне исправно взлетел в седло, не коснувшись стремян.
– Н-ну, пока нэ плох… – критически заключил Исмаил-оглы. – Толко ти пасматрывай…
Татьяна лихо развернула своего рыжего, подняв на дыбы, – и помчалась галопом по широкой улице, застроенной домами лишь с одной стороны, вдоль зеленой чащобы. Бестужев поскакал следом, впервые почувствовав себя уверенно за все время общения с ней, в чем-чем, а в верховой езде он мог не ударить в грязь лицом. Гнедой оказался не таким уж норовистым, почуяв опытную руку, не откалывал номеров, шел ровным коротким галопом.
Они вскачь промчались мимо домов, свернули вправо, кони пошли в гору. Первое время Татьяна то и дело оглядывалась, явно оценивая спутника, но потом убедилась, что придраться не к чему, и перестала. Узел волос рассыпался совсем, золотая коса упала на спину, рыжий наддал, и Бестужев подхлестнул своего, стараясь не отставать, уклоняясь от близких сосновых лап, так и норовивших хлестнуть по лицу. Бездумная, привычная скачка подняла ему настроение и даже вернула уверенность в себе.
Татьяна придержала коня на вершине утеса. Аршинах в пяти перед ними он круто обрывался, уходил вниз полосой дикого серого камня. Вид открывался потрясающий, на добрых два десятка верст. Слева на расчищенных прогалинах светлели дома, разбросанные далеко, вольготно, на значительном пространстве, пожалуй что, не уступавшем по величине иному уездному городу. Справа тянулась сплошная тайга, кое-где вспучивавшаяся сопками, замкнутая у горизонта закутанными голубоватой дымкой вершинами гор. Густо и свежо пахло лесными ароматами, непривычными для Бестужева.
– Ну, как вам это по сравнению с Петербургом? – засмеялась она. – Есть некоторая разница?
– Пожалуй, – сказал Бестужев, похлопывая по шее мотавшего головой коня. – Дико, первозданно, возможно, и романтично…
– Фу, какой вы скучный!
– Я городской человек, – пожал он плечами. – Хотя и провел детство у матушки в имении, но у нас в Тамбовской губернии леса другие. А в нашем уезде их и не было почти…
– Знаете, мне вас жаль. – Татьяна смотрела вдаль серьезно, прямо-таки упоенно, став такой красивой, что у него отчаянно заколотилось сердце. – Я бывала и в Петербурге, и в Париже, но отчего-то ничуть не прониклась
– Вы великолепны, – он чувствовал, что ступил на скользкую дорожку, но остановиться уже не мог. – Даже если вы и впрямь разобьете мне сердце, я буду лишь благодарить за это бога…
Неизвестно, что случилось бы с ним, рассмейся Татьяна ему в лицо. Но она смотрела ему в глаза серьезно и строго, без тени насмешки или беспомощности. Бестужев взял ее за руку, и руку она не отняла. Ее пальцы оказались тонкими и теплыми, но сильными. Ветерок, налетавший с обрыва, играл прядями ее волос и конскими гривами.
– Это и называется – офицерская атака? – спросила она, не отводя глаз.
– Нет, – сказал Бестужев, чувствуя, как перехватывает горло. – С тех пор, как я впервые увидел вас в Шантарске, покоя для меня не стало. Я вас даже видел во сне.
– В каких-нибудь соблазнительных видах, которые в первую очередь измышляет мужской ум?