Александр Бушков – Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Тень над короной Франции (страница 45)
— Это мое имя, — сказал он спокойно.
— Меня зовут Джон Фельтон, — сказал молодой человек. — Я лейтенант королевского флота. Вы арестованы… именем короля.
Чуткое ухо д'Артаньяна уловило некоторую паузу меж двумя последними словами и теми, что им предшествовали, но он сохранил свои наблюдения при себе. Лишь спросил почти спокойно:
— В чем дело?
— Я этого не могу знать, — ответил лейтенант. — Извольте отдать вашу шпагу и проследовать за мной к судье.
«К судье, — повторил про себя д'Артаньян. — Не аукнулась ли мне давешняя пьяная болтовня в распивочной? Немало было сказано и о его величестве Карле Первом Стюарте… Неужели пришьют что-то вроде оскорбления величества? Но почему арестовать меня явился лейтенант флота? Стоп, стоп, д'Артаньян! Флот — это Бекингэм, он еще и военно-морской министр, или, по-здешнему, глава Адмиралтейства… Или я ошибаюсь и мысли мои идут в ложном направлении?»
— Я жду, сударь, — бесстрастно сказал лейтенант. — Долго ли мне еще ждать?
Д'Артаньян прекрасно понимал, что сопротивляться бессмысленно: их слишком много для одного, на улице могут оказаться и другие, ничем хорошим дело не кончится, проткнут своими протазанами[21] в два счета…
— Возьмите, — сказал он, протягивая офицеру перевязь со шпагой.
Один из моряков, человек, очевидно, недоверчивый и предусмотрительный, вмиг выдернул у д'Артаньяна из-за пояса пистолеты. Он вышел в окружении конвоя во двор, где стояла карета с занавешанными окнами. Офицер показал на нее рукой:
— Прошу вас, сударь…
Д'Артаньян со вздохом влез первым. Офицер поместился напротив, и карета тронулась. Глядя на своего спутника, гасконец лихорадочно пытался составить о нем верное впечатление — быть может, удастся хоть что-то выведать, если сообразить, как к нему подойти…
Это был человек лет двадцати пяти — двадцати шести, лицо у него было бледное, глаза голубые и слегка впалые; рот все время плотно сжат; сильно выступающий подбородок изобличал ту силу воли, которая в простонародном британском типе обычно является скорее упрямством; лоб был едва прикрыт короткими редкими волосами темно-каштанового цвета, как и аккуратно подстриженная борода.
Что-то забрезжило в мозгу д'Артаньяна, и появились первые догадки касательно столь неожиданно пленившего его человека…
— Вы дворянин, сударь? — спросил д'Артаньян и разведки ради, и для того, чтобы определить, какие инструкции даны конвойному.
Молодой лейтенант ответил сухо и бесстрастно:
— Разве обязательно быть дворянином, чтобы считаться порядочным человеком?
«Итак, ему не запретили беседовать с арестованным, — определил д'Артаньян. — Кое-что проясняется — эта строгая прическа, преувеличенная простота костюма, суровость на лице, его ответ и интонация, с которой произнесены слова… Пуританин[22], прах меня побери! Из заядлых!»
Чтобы убедиться окончательно, он спросил:
— Вы пуританин, сударь?
— Имею честь им быть, — ответил лейтенант. — Вам это не по душе?
— Ну что вы, — сказал д'Артаньян самым простецким и задушевным тоном, на какой оказался способен. — Кто я такой, чтобы посягать на свободу совести другого человека?
Он видел, что его слова произвели впечатление: во взгляде лейтенанта было явное одобрение.
— Значит, сударь, вы полагаете себя порядочным человеком… — как бы в раздумье произнес д'Артаньян. — И тем не менее вы с готовностью выполняете подобные приказы — я о моем аресте… Вы честный офицер и порядочный человек, это сразу видно… но разве вам не претит подобная ложь?
— Что вы имеете в виду? — в некотором смятении спросил лейтенант.
Д'Артаньян спросил мягко, задушевно:
— Вы можете дать мне слово чести, что я и в самом деле арестован именем короля?
Он зорко наблюдал за сидящим напротив человеком и с радостью отметил, что оказался прав в своих первых впечатлениях: молодой офицер замялся, смущенно опустил глаза, поерзал на сиденье. Этот Фельтон был слишком совестлив, чтобы врать…
— Так как же, сударь? — продолжал д'Артаньян наступательно. — Ваш вид, уж простите, сразу выдает в вас терзания честного человека, вынужденного исполнять бесчестный приказ… Я понимаю ваше положение, я сам военный… Вы вынуждены так поступать… но это же низко, сударь! Прикрываться именем короля…
Моряк вскинул на него глаза и воскликнул с нешуточной болью в голосе:
— Сударь, вы правы, я
— Даже когда речь идет о чем-то бесчестном? — горестно вздохнул д'Артаньян.
«Ах, как мне жаль, что плохо знаю Библию! — подумал он. — Уж я бы тебя тогда запутал не на шутку, пуританский ты чурбан!»
— Сударь, — сказал офицер примирительно. — Быть может, это и не повлечет для вас никаких тяжких последствий… Если вы честный человек и ни в чем не виноваты, речь, быть может, идет о простом недоразумении… Мало ли зачем вас велено доставить к судье — вдруг он попросту хочет расспросить вас о чем-то?
«Он не знает решительно никаких подробностей, — отметил д'Артаньян. — Простой исполнитель приказов…»
— Быть может, вы были свидетелем какого-то преступления? — с надеждой спросил лейтенант. — Вы производите впечатление порядочного человека…
— Более того — я им и являюсь, — сказал д'Артаньян с видом оскорбленной гордости. — Или вы полагаете иначе?
— О, я не знаю вас, сударь…
— А того, кто отдает вам подобные приказы?
Молодой человек опустил голову:
— Это другое дело… Лорд Винтер — мой командир, я подчиняюсь ему по службе как коменданту Дувра…
«Дувр, — с нарастающей тревогой подумал д'Артаньян. — Их самая могучая крепость на побережье… и военный порт. Итак, он из Дувра, приказ ему отдал не кто иной, как лорд Винтер, и он везет меня прямиком к судье… Черт, но ведь дело еще более запутывается! Судья-то тут при чем? Ясно, что Бекингэм на меня чертовски зол и мечтает вернуть эти два подвеска, но к чему впутывать в это деликатное дело судью? Что-то тут не сходится, волк меня заешь, решительно не сходится! Полное впечатление, что я имею дело с двумя разными интригами!»
— Вы уверены, что вам приказали доставить меня к судье? — спросил он осторожно.
— Я, сударь, трезв сегодня, — сухо ответил уязвленный офицер. — И всегда исполняю данные мне приказы в точности. Лорд Винтер велел доставить вас к судье, а больше мне ничего не известно…
— Я понимаю…
— Вы не держите на меня зла? — спросил молодой пуританин.
«Ну где там, — подумал д'Артаньян. — Сейчас я брошусь тебе на шею и осыплю заверениями в братской к тебе любви, олух царя небесного! Я же образец христианской кротости, когда меня арестовывают, меня это только умиляет… Древком пики бы еще перетянули по хребту, и тогда я вообще почувствовал бы себя, как в раю… Ну и болван! Интересно, кто в моем положении не затаит на тебя зла?!»
— Давайте обдумаем все спокойно, — сказал д'Артаньян самым миролюбивым тоном. — Итак, лорд Винтер дал вам сегодня утром приказ доставить меня к судье…
— Вчера вечером, простите. Приказ был отдан мне вчера вечером, с тем, чтобы я привел его в исполнение нынче поутру, — пояснил лейтенант не то чтобы особенно дружелюбно, но, по крайней мере, с откровенностью прямодушного человека, проявлявшего ровно столько непреклонности, сколько требует приказ.
«Ничего не понимаю, — подумал д'Артаньян. — Вчера… Все было задумано и стало претворяться в жизнь
Он попытался рассмотреть хоть что-нибудь за пределами медленно тащившейся кареты, за которой, судя по долетавшему топоту и постукиванию о мостовую древков протазанов, старательно шагали моряки, но занавески были задернуты плотно. Приходилось составлять себе мнение о происходившем вокруг исключительно по уличному шуму — д'Артаньян уже имел некоторое представление о Лондоне. Похоже, карета все еще двигалась по оживленным улицам в самом центре города — д'Артаньян не понимал ни слова из доносившегося гомона, но этот шум в точности напоминал парижскую суету…
Стук колес отозвался гулким и кратким эхом — кажется, карета проехала под низкой и широкой аркой. И остановилась. «Это не их знаменитый Тауэр, — подумал д'Артаньян. — Тауэр на другом берегу, а мы, ручаться можно, не проехали за это время ни по одному мосту…»
— Прошу вас, — сказал лейтенант Фельтон, распахивая дверцу.
Д'Артаньян, не заставив себя просить дважды, проворно выскочил. Карета стояла во внутреннем дворе какого-то высокого здания самого старинного облика, и, судя по убогому виду стен, окон и дверей, гасконцу вновь предстояло иметь дело с той разновидностью рода человеческого, что именуется судейскими. Даже если бы Фельтон не проговорился, что они едут к судье, д'Артаньян безошибочно бы опознал здание: отчего-то полицейские и судьи обитают в домах, пришедших в совершеннейшее запустение как снаружи, так и внутри. То ли господа судейские, мастера вольного обращения с казенными суммами, кладут в карман и деньги, отведенные на починку, то ли в столь неприглядном виде скрыт злой умысел — приведенный пред грозные очи представителей закона субъект должен заранее осознать, что отныне его будет окружать самая унылая обстановка…