Александр Буртынский – Мои знакомые (страница 38)

Теперь, слегка отступая назад от тетради, хотелось бы рассказать об одном из главных событий дня, виновником которого стал старший лейтенант Бокий.

Летчики один за другим возвращались на родной аэродром, и комиссар, ежась под пронзительным метельным ветром, который сорвался с Севера, точно наверстывая упущенное за день, считал машины, отмечая в памяти имена. Он знал каждого и теперь тревожно вглядывался в заволоченное небо. Бокия все не было. Двое из его звена приземлились: машины с ободранным дюралем. Он понимал, что это значит, и почувствовал неладное. Метель сникла так же внезапно, как и началась. Проходившие мимо летчики, увидев комиссара, застыли, ведомый Бокия Титов стал было докладывать, устало вскинул руку к шлему:

— На обратном пути от Мурманска в квадрате пять приняли бой…

— Где Бокий? — перебил комиссар.

— Товарищ комиссар, — хмуро отозвался ведомый. — Нарвались на засаду. Командир ввязался в драку с ихним асом и его свитой. Я прикрыл, потом развернулся отбить атаку слева, на перевороте потерял его. Пурга пошла… Облазил все вокруг — нет, и горючее на ноле. Эфир молчит.

Комиссар представил обстановку боя, внезапный заряд. Кажется, лейтенант сделал все возможное… Внезапно со стороны КП донесся радостный голос радиста: «Комиссар… Бокий летит». Проняков бросился к штабу. Комполка, возвращавшийся вместе с Бокием, передал радиограмму: срочно выслать По-2 в квадрат двенадцать, и точные координаты сбитого аса, того самого, с драконами. Сбит и рухнул в болотце, возможно, жив.

Вскоре Бокий, живой, целехонький, уже докладывал комиссару и начальнику штаба подробности боя. Скованный мертвой усталостью, он говорил непривычно медленно, с расстановками, словно речь шла о чем-то привычном, будничном, что уже сделано и не стоит толочь воду. Гнал он немца до прибрежных озер, прижимая к земле, в азарте забыл про рацию, а потом уже поздно было. Дважды фашист пытался вырваться, но без успеха, в последний момент Бокий, в перевороте, снова взял верх, рубанул по мотору и тут же сообразил, что внезапная густая полоса дыма, заслонившая на миг врага, — имитация, дымовая шашка. И добавил очередь почти впритык. Еще увидел, как немец плюхнулся на брюхо…

— Может, и жив, — обронил комиссар, глядя на почти засыпавшего Бокия. «Точно пахарь после страдного дня», — с нежностью подумал о лейтенанте. — Самолет послан, отдохнешь?

— Не-а, ждать буду. — И жестко потер припухшие веки.

Аса — обер-фельдфебеля Мюллера — взяли живым уже далеко от самолета — он убегал на лыжах. В кабине машины летчики с удивлением обнаружили мешок барахла — женские платки, крестики, иконки… В штабе он сперва наглухо молчал. И лишь когда комиссар назвал его по фамилии, которую перед этим прочел на лямке парашюта, сухое ястребиное лицо фашиста дрогнуло и слеза поползла по костистой щеке.

— Мне оставят жизнь? — спросил он вызывающе зло, и это как-то не вязалось с его горестно сморщенной физиономией.

— У нас пленных не расстреливают, — проворчал комиссар. — Вас допросят в другом месте. Мне лично одно любопытно: зачем возите с собой тряпки, которым грош…

Он не успел договорить, Мюллер, замахав руками, захлебываясь дикой смесью русского с немецким, понес что-то путанное, из чего комиссар только и понял, что обер-фельдфебель не вор, он «почти офицер», а мешок ему якобы сунули товарищи на случай вынужденной посадки — откупиться от туземцев. Он так и сказал — туземцев.

«И этот пигмей, — подумал комиссар, с каким-то странным облегчением и брезгливостью глядя на перепуганного аса, искренне верившего в то, что можно смягчить крестьян награбленным у них же тряпьем и отштампованными в Берлине иконками, — этот дикарь в нашивках и такие, как он, пришли покорить Россию?! Закрыть от людей солнце, небо? В этом небе ему уже дали урок, шуту гороховому. И уж он, комиссар Проняков, постарается, уж он костьми ляжет, чтобы их били покрепче, как бил в сорок первом Сафонов…»

СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ

Есть люди, чей авторитет признается сразу и безошибочно. Секрета в этом нет: просто в тяжелую для всех минуту они оказываются на своем месте и взваливают на себя весь груз ответственности. Таким был Михаил Васильевич Еремин, прозванный в батальоне чекистом, хотя пробыл он в чекистской должности всего ничего: после танкового училища был взят в дипкурьеры, а в конце июня, когда над сонной Москвой снова загрохотали немецкие бомбы, молча оделся и пошел в отдел кадров с рапортом — отправить его на фронт.

— Прошу визу…

И кадровик, обычно в таких случаях отвечавший резко: надо будет — сами вызовем, взглянул на неприметного с виду голубоглазого парня с насмешливо-твердым очертанием рта и снял трубку внутреннего телефона. Чувствительная мембрана рассыпала рокочущий бас начальника: «Вы так докладываете, как будто согласны с лейтенантом!» Кадровик снова взглянул на Еремина и тихо добавил: «Он же танкист». Потом, отключившись, закрыл папку, сказал с каким-то даже удивлением, точно и не он звонил:

— Товарищ начальник согласен.

— Естественно, — усмехнулся Еремин, — на то он и товарищ.

— Но велел погодить, нет еще никаких указаний.

— Судя по всему, долго годить не придется.

Лишь к осени его направили в действующие войска. Коротко попрощавшись с женой — не выносил женских слез: «Ладно, мать, живы будем, не помрем», чмокнул малышей — сына и дочурку, помчался за город, где стояла танковая часть. В прокуренном спортзале школы его встретил людской гомон, взвинченные смешки призывников запаса, напряженно толпившихся в ожидании какого-то командира. А тот все не шел, задерживался. Еремин присел на нары, аккуратно поправив свисавшее одеяло. Он единственный был в форме, почти все остальные кто в чем, запыленные с дороги, в сапогах с присохшей грязью. Прошел час, другой. Сосед напротив, фатоватого вида старшина, с пистолетом, планшеточкой, с обожженной шеей в распахе линялой гимнастерки, подмигнул Еремину:

— Ты-то куда приторопил, служба безопасности?

— Куда все, — негромко отрезал Еремин, — хотя… за всех не ручаюсь, — Его начинало злить это долгое сидение в неведении, махорочный дым, которого он терпеть не мог, нервные шуточки со всех сторон, застревавшие в ушах.

— Не ручаешься, значит, ох ты, какой подозрительный, — хмыкнул старшина. — Учти, тут тебе не кабинет, герой.

— Встать! — неожиданно для себя гаркнул Еремин и сам первый вскочил, руки по швам, а следом за ним и другие, решив, очевидно, что пришло начальство. — Застегните ворот, какой пример подаете! — И заметив, как пошло пятнами чужое обожженное лицо, ощутив на себе десятки глаз, спокойно произнес: — Товарищи, как я понимаю, нам с часу на час — в бой. Бани я тут что-то не приметил. Но в углу зала два умывальника и довоенные обмылки. Прошу привести себя в порядок, чтобы на построении быть в достойном виде. Все слышали?

— Все, — нестройно раздалось в ответ.

— Вам советую особенно, — обронил он сжимавшему кулаки старшине.

— Да ты что, кого учишь?

— Где горел? — тихо спросил Еремин.

— Ну под Брестом, — растерянно пробормотал тот.

— Тем более. Застегни ворот. И подай пример. Команду же знаешь: «Делай как я!» Или ты привык соляркой умываться? — И первым, под одобряющий смех и реплики собравшихся, двинулся к умывальнику.

Но тут уже всерьез прозвучало: «Встать, смирно», — и все обернулись к дверям, где, должно быть, давно уже стоял, наблюдая, худощавый командир с тремя шпалами в петлице, жестом отменивший команду.

— Все верно, лейтенант, — сказал он, улыбнувшись, Еремину. — Но баня будет, а сейчас, как приведут себя в порядок, построй всех у крыльца для зачтения приказа.

Это был командир полка Вовченко, который много лет спустя подарит Еремину Юрию, инженеру оборонной промышленности, свою книгу о танкистах с трогательной и суровой надписью:

«Сыну моего фронтового друга, павшего смертью героя в великой битве под Сталинградом. Светлая память и горечь утраты всегда в нашем сердце».

А пока зачитали приказ. Михаилу Еремину сразу дали танковую роту. Так началась его служба. Рейды по тылам врага, беспрерывные бои под Москвой, сжимаемой в кольцо фашистскими войсками. Рота — пятнадцать танков, командир, как всегда, в головном, с ним экипаж четыре человека, а бывало, и не больше двух — война людей не жалела. Орудийным взял к себе шумливого знакомца старшину Новикова, который оказался храбрым бойцом, хотя и с прежней тягой к щегольству: командирская фуражечка вместо шлема, планшетка через плечо. Механиком был Силин — бессменный водитель, как он сам себя называл: пуля его не брала. Заряжающим — Завгородний, вчерашний колхозник. Еремин в шутку всех звал пахарями, хотя первые двое — заводские парни.

— Все равно — все пашем. Не попашешь — не поешь. На нашем счету уже девяносто машин — на хлеб заработали.

Они действительно работали на совесть. Войдут в азарт — море по колено, а так — чересчур даже спокойные, степенные и все примерно одного возраста — до двадцати двух, не больше. Но и учил он их в каждую свободную минуту — тактике, матчасти — семь потов сгонял. Машина, втолковывал, уход любит, она, ребята, с понятием, в долгу не останется. Ничто не ускользало от его зоркого глаза, не зря называли его с легкой руки Майстренко — батько чекист. Побаивались — вспыльчив был, но любили — за ворчливую отходчивость, чувство юмора, а главное, за умную отвагу. Каждый бой прорабатывал детально, вместе с комвзводами изучал местность, ставя каждому конкретную задачу. И маневром владел. Можно было позавидовать выдержке, с какой он в засаде пропускал немецких танкистов-разведчиков и, подпустив основные силы врага ближе некуда, внезапно вырывался вперед, громя крестатые машины.