Александр Буртынский – Марш на рассвете (страница 31)

Наплывала духота, голоса мешались, сквозь дымовую кисею плыли пары танцующих.

— Ой, мне больше нельзя. Ну, нельзя. — Лида прикрыла бокал ладошкой, взглянув на удивленного Сеньку. — Понимаешь?.. Вот глупый.

— А, — сказал Семен, внезапно охваченный смутным ощущением роднящей близости, но ничего не понял.

На эстраде, точно возникнув из сигаретного дыма, встала девушка в хвостатом чешуйчатом платье. Печально-многознающие глаза на кофейном неподвижном лице. Она запела, покачивая бедрами, в такт стонущему саксофону, почти не открывая рта.

В тягучую бархатную мелодию тонко вплеталась гитара. Парень в потертой кожаной куртке на молниях, мелькающие на золоченых ладах смуглые пальцы. Он слегка наклонился к певице: четкий профиль с черным крылом на лоб и парфюмерная неестественная улыбка… Сердце у Елкина замерло. «Не может быть. Значит, тогда, за оградой…»

— Что? — спросила у него Лида.

— Вадька!..

Он поднялся, пошел, задевая за столики, натыкаясь на чьи-то ноги. И почему-то боялся смотреть туда, на эстраду. Но, добравшись до окна, сбоку сцены, поднял глаза и уже не отрывал их от парня с гитарой. В груди гулко стучало, точно он остановился после быстрого бега.

— Вадим!

Увидел: дрогнули, сбившись на секунду, ловкие пальцы, под темными бровями тревожно вспыхнула искорка. И погасла. И снова — та же беспечная улыбка под щеточкой усов. И едва заметный кивок в сторону кулис.

Три ступеньки, плюшевый полог — вход за кулисы. Три ступеньки и фанерная дверка, о которую он толкнулся. Темнота, разбавленная жидким светом луны. Вадим вошел почти одновременно, небрежной походкой. Остановился.

Нервно тлел огонек сигареты.

— Вадь! — шепотом сказал Сенька. Не выдержав, шагнул навстречу. Порывисто обнялись. Сигарета обожгла щеку, упала, сыпанув искрами, а в обожженное место уперся жесткий чужой подбородок. У Сеньки захватило дух…

Чиркнула зажигалка, две сигареты, вздрагивая, задымились над ней.

— Ну, рассказывай, чего молчишь? — глухо произнес Семен. — Что за маскарад?

— С переодеванием. Именуемый жизнью. — Смех был натянутый, сиплый. — С той лишь разницей, что других одевает государство, а я сам… как горьковский барон.

— ?

— С тех пор как пришли немцы.

— Знаю… Слышал.

— Что ты знаешь? — Вспыхнула сигарета, осветив запавшую щеку, резкие морщинки у рта. «А Вадька твой любезный с немцами спутался». Томительное чувство тревоги смяло радость.

— Ничего я не знаю. Просто получил из дому письмо… Но я не верю… не мог поверить, что ты способен…

— На подлость?

За пологом тоненько заплакала скрипка, звуки смешались, нарастая, женский голос закачался, как на волнах.

— Подлость, — с усмешкой повторил Вадим. — Хотел бы я знать, какой ангел придумал это словечко, задал бы ему пару вопросов. В жизни все проще. — Он сплюнул: — Очень просто. Тогда было все равно. Тетка больна и — княжеский род. Не тронут. — Он сказал это громко, весь точно ощетинясь. — Ну, а жизнь будто остановилась. Тетхен заняла весь особняк. А потом его занял полковник. Высший такт, вежливость, стиль. А нам крохи с чужого стола, жрать нечего. За вечерним чаем племянничек получил лестное предложение: быть переводчиком в комендатуре, на время. — Посмотрел пытливо. — Мог бы отказаться, тогда бы для меня кончилось все сразу. Полковник же не шутил. Я пошел… Ради пользы сограждан и делопроизводства. А послали в подвал, на допросы, в самую жуть. И все понял, всю эту бухгалтерию рабства. Дейче орднунг. Когда смертнику внушают правила вежливости и облагораживающую роль труда… Кого мог, предупредил.

— Я знаю… спасибо тебе за мать…

Вадим перевел дыхание.

— Хорошо иметь прямые дорожки, как рельсы, без тупиков…

Эта скороговорка с пятого на десятое, нервозность — все было так непохоже на Вадьку. Даже под сердцем запекло.

— …а на третий день привели Мишку Бермана и Онищенко, пробирались в лес. Вся их вина. Мишке по дороге выкололи глаз.

Молчание, тяжелое как камень.

— Короче, я сбежал. У Дарницы попал в облаву, потом лагерь. Взял фамилию Галицкий, сошел за поляка. Нам, русским, всегда хуже всех. Голод, язва желудка. Слег. Кому я нужен? Мог бы назваться, сообщить тетке. А для чего? И докапываться бы стали… Потом отступление, заваруха, перевезли во Львов, затем Торунь… А, г-гори оно!

— Что же теперь?

— А ничего, — усмехнулся бодренько, — живу помаленьку. Выручил в лагере одного врача, местного профессора. Теперь он меня. Приютил. Вот возьмут его в войско, ну и я… — не договорив, махнул рукой, — в общем гражданин мира. А тебе спасибо.

— За что?

— Выслушал, не пытаясь сразу пристрелить… Шучу, шучу. Просто спасибо.

Была неприятна эта непривычная униженность в Вадиме.

— Ну что ты! — смутился Семен, ощутив на себе пытливый, оценивающий взгляд. И на миг стало неловко за свои надраенные пуговицы, мерцающие золотом погоны — за весь свой бравый, подтянутый вид.

— От кого письмо?

— От Юльки. Она теперь в кино. Актриса… Ты же нас тогда видел. — Вадька сделал несколько нервных затяжек, окутавшись дымной кисеей. — А удрал. Почему?

— Выпьем лучше!

— Да, конечно, — поспешно сказал Сенька.

— Ты один?

— С девушкой… Не моя. Там… одного начальничка. — И сам не понял, зачем уточнял. Может быть, хотел хоть немного уравнять себя с бывшим другом. — Ты не волнуйся, она своя, поймет.

— Ладно. Ступай. Я сейчас. Отпрошусь у хозяина.

Вадим исчез за пологом.

«Хозяин? Почему хозяин? Ах, да, но зачем? Почему? Что его держит здесь?» Мысли путались, камнем давило сердце.

8

Плыли в дыму ангелочки на люстре. Зал шумел и смеялся. Пела, покачиваясь, печальная кукла, распустив задумчивые веера ресниц.

Вадим тянул стакан за стаканом, не морщась, как воду, время от времени усмешливо поглядывал на заскучавшую Лидочку.

Сеньке хотелось, чтобы она перестала хмуриться и приняла Вадьку, как своего. В хмельной радужной надежде он пытался убедить Вадима, что ему не место здесь. Нужно поговорить с командиром роты. Он посоветует. В армии полно бывших оккупированных. Ну, проверят его, Вадьку, и возьмут, очень просто… Перехватил насмешливый взгляд и, чувствуя, что становится почему-то смешон, досадуя на себя, еще усердней замолол, горячась:

— Не веришь? Я не один к нему пойду. С приятелем. Вот познакомишься…

— Брось, — скривился Вадим.

— Честно.

— Неужто?.. Не шутя? — Тонкий выразительный рот дрогнул. — Да, да, вот так он всегда, быстр, остер, сообразителен. Жизнь — славная штучка. Как там у древних… О, Немезида, девственно строгая, не верит она словам и признаньям… А у меня, милый, нет справки, что я не верблюд.

Музыка грохнула гимн.

— Ур-ра! З новым роком, панове! — заорали фраки. Десятки рук, широкопалых и тонких, в размыто сияющих перстнях, вскинулись на голубом фоне стены. — Нех жие Жечь посполита!

И, словно эхо, — рев молодых голосов за соседним столиком, парней в серых пиджаках:

— Виват социализм!

Спохватившись, Сенька разлил по бокалам вино. Вадим искоса взглянул на фраки, затем на пиджаки.

— Чудачки. Историки… Афины и скифы. Рим и варвары. Вечная борьба и перемена слагаемых. И снова порядок и законность силы…

— За победу! — сказал Сенька. И Лида ответила ему движеньем ресниц.

Тонким звоном распелись бокалы. Только Вадькин все еще был полон, искрился холодком.

— И все повторяется, — вздохнул Вадим, осушив бокал. — Так сказал Заратустра, а он был неглупый парень, а? — Склонив голову, взглянул на потупившуюся Лидочку: — Женщина, вам что-то не нравится? Вы попали не в ту компанию, где дважды два непременно четыре. Ваше здоровье. — Кадык медленно отсчитал пять глотков. — Тысяча извинений за нетвердый язык и… не обращайте на меня внимания. Хотя, видит бог, я хотел бы вам понравиться. Подруге друга.

Сенька вяло усмехнулся. Стало неловко за Вадима.

— Не люблю нытиков, — сказала Лида.