Александр Буртынский – Марш на рассвете (страница 30)

— Я ж маю право, бо в мене ще шисть нарядив без очереди.

— Хорошенькое дело, — загудел старшина, — столько мордовать себя в нарядах. И не по уставу.

— Что же вы у капитана молчали? — спросил Елкин.

— Та я… — Губы Харчука дрогнули.

— Ладно, ступайте к Бляхину, скажите, я приказал — на пост у ворот.

Харчук затряс головой. Дверь за ним притворилась неслышно.

Старшина вздохнул. Большой в рыжих волосках лапой неловко подцепил на счетах сразу пару костяшек, сплюнул, отбросив их на место.

— В чем дело? — спросил Елкин. — Почему у нас с обмундированием ерунда какая-то?

— А! — обрадовался старшина, словно только и ждал этого вопроса. — Потому что лучшее разобрали, а разобрали потому, что я не старшина! Я возчик. Я всю жизнь с конями дело имел и в гражданскую три года коноводом был в Таращанском, но тут в отделе кадров почему-то решили, шо я, значит, хозяйственник. Интересное дело!

Елкин удивленно смотрел на островок лысины, розовевшей в кустиках рыжих волос.

— Но капитану я понравился, он, видите ли, еще тогда брал наш Казатин, его там наши выходили раненого, так он ко мне чувствует родственную нежность. Я говорю, дайте мне отделение. Какой я старшина? А он говорит, на бесптичье и Гиллер соловей. Вам это нравится?

— Очень.

— А! — не понял иронии старшина. — Так ходите в узких брюках.

— Нет уж! — взорвался Елкин. Его что-то начинало раздражать в старшине. — Пойдете на склад и выворачивайтесь как знаете! Вы что, не понимаете обстановки? — На мгновение запнулся, таким разобиженным стало обвислое лицо старшины. — В общем, так, со дня на день выступаем. Или будет нормальное обмундирование, или пойдем к капитану. Там поговорим.

— Боже мой! — взмахнул руками старшина. — Что я, сам не знаю?! Этот вопрос вот где у меня сидит, — он ткнул себя в печень, — как тяжелый камень!

7

Ничто не говорило о наступавшем Новом годе. Привычная темнота прифронтовой полосы, редкие фонари. Да и забыли за войну, как его встречать — новогодье.

Смеркалось, когда Елкин вышел во двор, застегивая на ходу шинель. У ворот на часах стоял Харчук, вглядываясь в сторону леса, где начиналась прифронтовая дорога. Лида прохаживалась неподалеку, сердито подбивая каблучками.

— Наконец-то, — сказала она, завидев Елкина, — совсем заморозил.

— Некогда было, с боезапасом возились…

Бещев еще днем приказал раздать патроны, запретил увольнения, затем отменил запрет, потребовав от офицеров сообщить дежурному о том, кто где будет находиться. Ветрову с Валерой сообщать не пришлось. Штаб потребовал двух командиров в патрули, и Бещев послал обоих, а Елкина оставил праздновать, неизвестно за какие заслуги. Может, потому, что всю эту неделю Сенька трудился с какой-то мрачной одержимостью, кидая взвод на дальние расстояния по лесным сугробным чащам, выматывая всех и сам едва держась на ногах — засыпал, не стянув сапоги, и за ночь, не успев в тепле отойти, до того промерзал в походе. Он и не ждал этой доброты. А тут на тебе — дал увольнение. И еще вручил Лиде два билета, выделенных роте городским магистратом на новогоднюю вечеринку. У Елкина даже шевельнулось теплое чувство к капитану.

Далеко над лесом подсвеченное невидимым заревом мигало небо. Чуть слышно доплывали глуховатые звуки орудийного боя. Свернув на проспект, оба сразу окунулись в праздничное веселье — за стенами домов бухали радиолы, сияли окна, без маскировки, как будто немцам назло. Под фонарями на мосту пестрели шубки, цилиндры, полосатые шарфики, вывязанные на лбу, с брошами в узлах. Сине искрился снег. Над сквериком вспыхнул праздничный фейерверк, и черный лед реки расцветился огнями. Все было немножко странно, как в старом немом кино, и они с Лидой словно унеслись на много, много лет назад, в неведомый, полузабытый мир.

Может быть, это был их последний мирный вечер. Он взял ее под руку, сказал с усмешкой:

— Видел бы твой женатик!

— Ну вот, выдумал… Нет же его.

— Ах, вот как. А я все думаю, чему обязан? Ты хоть на вечеринке держись поблизости, а то еще потеряешься среди блеска…

Она отстранилась, вытолкнув его руку.

— Ты что?.. Знаешь, только без фокусов! — И сам не понял, откуда взялось раздражение, к чему весь этот разговор.

— И чего ты, собственно, командуешь, еще голос повышаешь?

— Постой!

— Знаешь, я не дойду. Вообще вернусь, — вырвалось у нее почти с отчаянием.

Резко остановилась, лицом к стене дома, сверкавшей изморозью, и ему, глядя на эту изморозь, на присыпанные снежком ее погоны, стало холодно.

— Ну ладно, — сказал он торопливо, перебарывая внезапную обиду. — Виноват, в чем — не знаю. Извини. Только все это не к месту, и не стоит портить праздник. Никаких у меня претензий к тебе нет, можешь успокоиться.

— Вот-вот.

Он даже не расслышал, а словно догадался об этом «вот-вот». Откуда эта занозистость, кто их поймет, этих девчонок? На них уже с любопытством поглядывали редкие прохожие, оборачивались. Он поспешно стал смахивать перчаткой снежок с ее плеча, будто за этим лишь и остановились.

— В самом деле, — пробормотал он, — какое у меня право повышать голос? Ты человек свободный. Мог бы о чем-то попросить, раз уж мы друзья. Просто по-человечески.

Она кивнула, точно клюнула.

И, снова молчанье, только сердце тук-тук-тук, будто сорвалось. Лида тайком обмахнула ресницы. Он заглянул ей в лицо сбоку и не сразу поверил — улыбалась.

— Дурачок.

— Весело?

— Угу.

— Ну, и то слава богу.

— Однако с тобой тоже нелегко.

Вдруг она схватила его за руку, сказала не глядя: «Бежим» — и первая припустилась по мосту, скользя на черных накатанных проледях.

В вестибюле бара оба притихли. Швейцар с генеральскими усами торжественно принял у них шинели, распахнул стеклянную дверь.

В глазах зарябило от света, ресторанной пестроты. Они поспешно уселись за ближний столик, который, на счастье, оказался свободным. Лидочка не знала, куда девать руки: то, сцепив, клала их на стол, то убирала под скатерть. Припухлый рот ее вздрагивал в плоской, застенчивой улыбке.

— Никогда не бывала в ресторанах. Неловко как-то.

— Выше нос! — сказал Семен. — В огне была, людей спасала. Рестора-ан…

Елкин, пересилив робость, с видом завсегдатая раскрыл золоченую карту вин, ни бельмеса в ней не понял и осторожно огляделся по сторонам.

Огромная люстра с лобзающимися ангелками. За соседним столиком — ребята в серых пиджаках. Ничего себе ребята, плечистые, простецкие с виду. А у противоположной стены — выставка мехов. Белые меха на белых плечах, довоенные с желтецой бальные платья, оливково-изнеженные лица. У буфета военные мундиры вперемежку с толстыми фраками.

— Буржуазия… — сказала Лидочка. Она выглядела простенькой в гимнастерочке и синей короткой юбке, считавшейся верхом армейского шика.

С первыми звуками джаза мундиры галантной скользящей походкой устремились к мехам. Обмен улыбками, пугливый женский взгляд в сторону буфета, где толпились лысые толстячки во фраках, — очевидно, мужья и владельцы мехов. И вот уже два цвета, белый и зеленый, коварно сплетясь, движутся в тайных всплесках джаза.

— Проше пана! — сказал официант.

— Дайте-ка нам что-нибудь. Сам выбери. Сам!

— Дзенькуе…

Парни в серых пиджаках засмеялись. Один из них, белобрысый, с открытым лицом, поднял бокал, выкрикнул, перекрывая музыку:

— Салют, русски! Комсомол! Дружба!

Пили вино — монопольное изделие ресторанщика, сильно отдающее сивухой. Лида морщилась. Розовые шершавые пальчики плотно сжимали бокал, затем, у кого-то подсмотрев, стала отставлять мизинец.

— Не стесняйся, — сказал Сенька. — Все это условности, чепуха. Как удобно, так и делай.

— Ага, — кивнула она. — А ты не обращай внимания, что я такая… невежливая.

— Неинтеллигентная, хочешь сказать.

Лида нахмурилась.

— Я тебя очень прошу, не обижайся по пустякам. Мы же друзья. — Он и сам не мог понять, отчего так обеспокоен мельчайшей переменой в ее настроении. — Потанцуем? Хочешь?

— Я еще не обвыклась. Потом… И вообще я есть хочу, а тут одни сухарики. Знала бы, хлеба взяла.

Они взглянули друг другу в глаза и засмеялись.