Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 82)
На сенокосе
Дело было в самый сенокос. Косил это, значит, мужичок лесную пожню со своей семьей, а и в семье-то народу только сам, жена да парнишка годов двенадцати. День-от, вишь ты, был жаркий, и так это их распарило, што со всем стало и самим-то работать невмоготу, а парнишку и подавно, оно, хоша он и косив не первое уж лето, да известно, какой што заправский косец. Вот он коло середнего уповода[134], в половине по эдак середнего уповода и стал проситься у мамки на реку поесть ягод: «Устав, — гыт, — пывко, дак отдохну, да и вам к навжне ягод принесу». Мамка, ты вишь, была баба непутевая, кажись, штобы отпустить парнишка, благослев, а она: «Понеси, — гыт, — тебя леший да и задави! Линь робить-то дак охота полависить, буть ты от меня проклят, да, смотри, и не приходи — лопать все равно не дам». Мужик-от быв на другом конце пожни — ему и не слышно, што баба с шали баяла, а парнишка завернеусе за кустики. Покосили, значит, до павжны[135], мужик-от и спрашивает:
— Где у нас Васька, то што-то не видать его. Пора бы, благословясь, и попавжнать, излыцило совсем.
— Да гляди, тутотка в кустах, он даве по ягоды ушел, — отвечает баба, — кричи его, а я той порой и поесть соберу, может, ишшо ягод насбирал, дак с хлебцем и поедим.
Мужик уцав звать. Васька не отгаркивается.
— Да што, храни бог, не заблудился ли он уж за грех — не отгаркиваетце. Беги, баба, ты вверх по реке, а я вниз, ежели недавно ушел, дак далеко-то негде уйти.
Бегали это они вплоть до вецера — ухали, ухали — нигде не отгаркиваетце, у мужиков спрашивали — никто, бают, не видав. Всю ноць пробегали зря, утром заявили десятскому, штобы, собрав деревню, искали, да што, паре, как матка родная прокляла, где найдешь. Искали, искали очень, целое общество ходило неделю в лес, да в реке шарили, ничего не могли поделать. Так и сгинул парнишка, нигде не могли найти. Опосля и попов-то звали, на подне-то молебен служили: думали отбросит, да нет. Как молебен-от служили, бают, как нехороший-от засвишет, да в ладоши равно и захлопал, нани холодно всем стало, а день быв жаркой, ну, известно, сенокос.
Поймали черта
Однажды совсем было поймали черта. Черт летал к одной женщине, у которой муж незадолго перед этим умер. Он влетит в трубу огненным змеем, а в избе оборотился в мужа этой женщины. Когда некоторые узнали про то, то решили подкараулить и поймать черта. Для этого собрались человек пять и с вечера сели около избы, в которую летал черт. Вдруг увидели, что летит огненный шар, подлетел к трубе и спустился в нее. Один мужик принес из дома святой воды, и начали кропить этой водой дверь, стены и окна этой избы, чтобы черт не мог выйти; потом залезли на крышу, окропили там трубу и закрыли ее доской; затем они вошли в самую избу. Как только черт почуял святую воду, то выскочил из-за стола и бросился было в трубу, но та была закрыта и окроплена святой водой; тогда он стал метаться из угла в угол, а мужики между тем начали кропить стены и внутри избы. Тогда черт обратился в муху и забился на печке в угол, но мужики и там не давали покоя. После этого черт забился в горшок, куда хозяйка складывала нитки. Мужики обрадовались, что наконец поймали черта, и накрыли горшок сковородой. Потом взяли горшок и, придерживая рукой сковороду, понесли на улицу. Но на дне горшка была дырка, в которую черт и вылетел дорогой.
Рассказ дедушки Егора
Дедушка Егор шел к заутрени, вдруг едет ему навстречу знакомый ямщик.
— Здорово, — говорит, — дедушка!
— Здорово!
— Садись, дедушка, подвезу, а то, вишь, снежно.
Сел к нему дедушка Егор, и помчал он его, инда света не видать, и вдруг дедушка видит, что они очутились в Басурманской земле.
— Господи, — сказал дедушка, — куда это мы приехали.
Как сказал это, видит, ямщик его исчез, а он стоит в чужой ему стороне, и все вокруг него чужое, басурманское. Нечего делать, поселился дедушка в незнамой стороне, начал там понемногу приторговывать. Прожил там три года, через три года явился ему тот же ямщик и говорит:
— Что скучился, дедушка? Ну, готовься — уже приходи на такое-то место, отправлю я тебя домой, а то, я вижу, ты все тоскуешь по своей стороне.
Обрадовался дедушка, к вечеру пришел на показанное место. Явился ямщик опять на белой тройке, посадил дедушку и помчал дедушку еще шибче прежнего раза.
— Ну, — говорит ему ямщик, — гляди, как увидишь сейчас березу, хватайся скорее за сучок, а не то увезу тебя дальше, и там будет тебе неминучая гибель.
Дедушка как увидел этот сучок, схватился за него и очутился в избе, держась за задорогу (перекладину) на полатях. А об нем дома-то уж и помин сделали, совсем считали погибшим.
Аксёнко
Не похотел Аксёнко отца, мать поить, кормить; пошел Аксёнко темным лесом, сырым бором — нашел он в темном лесу, во сыром бору на татей-воров — разбойников. Делят оне золоту казну несчетную на двенадцать жеребьев.
— Вам божья помочь, татьи вы, разбойники, делить вам золота казна несчетна на двенадцать жеребьев! Делите золоту казну на двенадцать жеребьев, а кладите мне, Аксёну, и на тринадцатый!
Воспроговорил большой атаман:
— Ой ты, детина-засельщина[136]-деревенщина! Не пособлял ты нам наживать золоту казну несчетную, — теперь стал паю прошать, ко казне приступать! Ох вы, тати, разбойники! Берите-ка вы бердыши широкие, ските Аксёнку буйну голову со могучих плеч.
Аксёнко-то не ослышался и скоро скакал на резвы ножки, вырвал сырой дуб из корня из-за одного удара — большого замаху, и бил он татей-разбойников до единого. Воспроговорил большой, старый атаман:
— Оставь ты, малютонька, хоть единого на семена!
Убил Аксёнко с первого и до последнего, и склал он золоту казну в легки сумочки да в переметные, и пошел Аксёнко во славный Румянцев монастырь. Не заходил Аксёнко в соборну церкву Микольскую и не прикладывал он к ней золотой казны, золотой казны несчетной; и заходил Аксёнко в бок да в сторону, да на царев кабак, и брал Аксёнко чару зелена вина, да в полтора ведра, выпивал Аксёнко на единый дух; выходил Аксёнко на красно крыльцо, да на перильчато, и закричал Аксёнко шибким голосом:
— Доброхоты царски, голи кабатски! Идите пить вина на мою золоту казну, золоту казну несчетную: я буду деньги заносить.
Монастырцы были догадливы — догадались да к Аксёнку-то и стали привязываться: где он взял золоту казну? Гораздо (верно) он нашу церкву ограбил, церкву Микольскую? И сковали у Аксёнка ножки резвые, и связали белы ручки во чумбры[137] во шелковые, повели Аксёнка казнить и вешать. Доходил Аксёнко до виселицы, говорил Аксёнко шибким голосом:
— Ой вы, монастырцы, мужички догадливые, дайте вы мне при последнем времечке выпить зелена вина, зелена вина да полтора ведра!
Дали выпить Аксёнку; выпил Аксёнко да и воспроговорил после чары вина таково слово:
— У кого же есть отец, мать — не ходил бы тот смотреть смерти Аксёнковой!
Тут у малюточки сердце восприлося, могучие плечи расходилися; тут малютонька тряхнулся, ворохнулся, порвал он железа немецкие и чомбуры шелковые, да взял мужика за ноги, да ну-ка он им на оберучь[138] косить да бить!.. Ушел Аксёнко, стал отца и мать поить и кормить.
Бабьи увертки
Во Франции был купец, знатный по своему богатству. Хотя он был и славный, но уже старый, а жена у него была молодая.
У того купца было очень много служащих. Одного из них — приказчика — и полюбила молодая купчиха.
Случилось как-то раз приказчику писать в одной комнате торговые счета и книги. В комнату вошла молодая хозяйка и, смеясь, стала говорить приказчику:
— Что ты, господин приказчик, исполняешь, какие-то счета и письма разбираешь?
В это время явился домой муж и услыхал слова жены.
— Теперь-то я узнал про бабьи увертки, — сказал про себя купец.
Но жена, не желая, чтобы муж, увидя ее с приказчиком, догадался о ее шашнях, велела своему любовнику спрятаться за бывшую тут картину.
Муж заметил это и, схватив со стены висевшее здесь ружье, насыпал в него пороху и дроби и зарядил его. Потом он взял ружье и совсем уже было нацелился из другой комнаты в ту картину. Но жена вовремя заметила намерение своего мужа и, подбежав, толкнула его под руку, благодаря чему раздавшийся выстрел угодил мимо картины в угол.
Жена рассмеялась и говорит купцу:
— Ах, сударь, если б я рукой не помешала, то вы прямо бы в картину попали. Не ваше дело стрелять, вы отвыкли, можете товарами торговать.
Муж, любя жену, был весел, ружье повесил, сам же уехал со двора к своему другу. Отдала поклон жена, проводя мужа, кликнула приказчика к себе и говорит:
— Ну, каковы кажутся тебе бабьи увертки?
— В том со мною воля твоя, — отвечал приказчик, — а в то время смерть была моя.
Приказчик-то был спрятан за картиной. Поднесла она ему водки и говорит:
— Выпей, не страшись.
Купец едет назад. Жена и говорит приказчику:
— Ах, беда, как сказать про тебя? Поди, встань в большой шкаф, разве тем скоро будешь прав.
Шкаф с приказчиком она скоро заперла и на кровать свою легла, а потом и говорит про себя: «Ты жестоко не можешь, и никто мне в том не поможет».
Увидел муж и вскричал:
— Ах, что с тобой приключилось, что ты в лице так изменилась? Скажи мне, радость, без всякого препятства: можно достать лекарства?