Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 81)
Старуху посадили за стол и стали угощать.
А старуха села и говорит сама про себя:
— Залетела ворона в барские хоромы.
Барин взглянул на слуг и сказал потихоньку:
— А ведь и правда, она, должно быть, колдунья?
Потом барин и говорит ей:
— Вот, бабушка, если ты найдешь мне украденные у меня деньги, то я дам тебе сто рублей и корову.
Старуха страшно обрадовалась посуленному; но как заработать этот посул, она не знала. Однако нужно же было что-нибудь делать. Вот она и говорит барину:
— Прикажи, барин, баню истопить, да пожарче: мне это необходимо нужно.
Барин приказал немедленно же натопить баню.
В непродолжительном времени баня была готова. Барин приказал отвезти старуху в баню на лошади, так как баня была неблизко от дома, а старухе пешком идти тяжело.
Подали тарантас и сказали старухе, чтоб она собралась ехать в баню. А в то время, когда в этот тарантас закладывали лошадь, верные барские слуги Хребтинка и Спинка, чуя себя не совсем чистыми перед барином и боясь, чтобы старуха и вправду своим колдовством не указала на воров и на покражу, они взяли ящик, наклали в него яиц и поставили его под сиденье тарантаса, для того чтобы колдовство старухино потеряло свою силу и она не могла бы найти ни виновных, ни пропажи.
Вот старуха вышла из дому и стала садиться в тарантас. Садится и говорит сама про себя:
— Сажусь, как курица на яйца.
Спинка с Хребтинкой переглянулись и повезли старуху в баню. Приехали туда; она вошла париться, а они залезли в это время в подполье, чтобы узнать, что будет старуха делать в бане. А старуха разделась, взяла веник, залезла на полок и давай хлестать себя веником. Хлещет, а сама приговаривает:
— Что будет спинке, то и хребтинке.
Услыхали это верные слуги барские и закричали из подполья:
— Голубушка, бабушка, деньги-то мы украли. Они целы и лежат на дворе под яслями.
Так и открылась покража. Старуха получила обещанные ей 100 рублей и корову и стала жить со своим стариком без нужды.
Рассказ крестьянина Семенова
Крестьянин Юрьевецкого уезда, человек бедный, вдруг разбогател. Завел торговли, открыл трактир и построил водяную мельницу. Дела у него пошли бойко, расторговался, и в какие-нибудь 4–5 лет его в уезде считали уже стотысячником. Человек он был добрый, ссужал крестьян деньгами, выручал из нужды и ни с кого не брал никакого процента. Но на шестом году с ним случилось несчастье. Сидит он раз на плотине своей мельницы и в задумчивости смотрит на воду. Домашние и однодеревенцы еще раньше заприметили, что богатый начал о чем-то задумываться, ходит такой хмурый и мало с людьми говорит. Так полагали, что он обдумывает какое-нибудь новое большое дело и ничего дурного не помышляет. Вот сидел он на плотине, долго сидел и глаз с воды не спускал. Рабочие с мельницы, хотя и видели — хозяин что-то долго засиделся на плотине, но тоже ничего дурного не помыслили. Сидит так сидит, верно, над делами голову ломает. Вдруг хозяин вскрикнул благим матом, вскочил и, как был в чем одет, бросился в нижний омут. Работники увидали, в лодку с баграми и принялись хозяина отыскивать. Все места ощупали и на дно ныряли — нигде не находят. Одному пришло в голову под мельничное колесо заглянуть, крикнул «запереть воду»; колесо остановилось, и работник нырнул. Скоро показалась его голова.
— Волоку, — проговорил.
Другие к нему бросились на помощь, вытащили хозяина, раздели, принялись откачивать. Бог помог: откачали. Но хозяин только сутки прожил. Перед смертью открыл, что его водяной под колесо затащил.
— А за то меня Бог наказал, — поведал близким и соседям, — что я чужим добром покорыствовался. Шесть годов назад один купец в городе обронил 20 тысяч, я поднял и затаил, пожалел расстаться с чужими деньгами. А купец тот, как я после сведал, жизни себя самовольно лишил и семейство свое бесчастным оставил. С этого раза я и в мыслях помутился, стал все о купце думать, дак как бы семейству его деньги возвратить. Но опасался, чтобы к суду меня за утайку не притянули. Об этом я только все и думал. Вчера сижу на плотине и думаю, как мне чужое добро возвратить. Почтой послать — сведают, прямо на руки отдать — еще хуже. Разве поехать да как подкинуть? Раскидываю в уме, так-то и поглядываю на речку. И вдруг покойник-то из повыглянул и промолвил: «Что ты со мной сделал? Загубил мою душу и детей с женой обездолил». У меня волосы дыбом встали, закричал и кинулся бежать, думал, на мельницу, ан прямо в реку и упал. Как только я очутился в реке, меня водяные и схватили и потащили под колесо — глубь там страшную выбило. Уж и мучили же они меня, щипали, когтями скребли — ни одного, чай, живого места у меня на теле не осталось.
Сделал распоряжение при свидетелях сыну, чтобы тот вдове покойного 30 тысяч отвез и отдал ей под записку. Священнику то же самое объявил, должно, опасался: сын-то не утаил бы. Умер. Когда, это, стали обмывать, так люди ужаснулись: все тело в синяках да кровоподтеках. Вот как его водяные-то уходили.
Рассказ про змея
<…> Молодочка рада-радехонька (с этого) муженьку; раз муж и стал ее по ночам навещать, сперва раз в неделю, потом по два и по три раза, а дальше зарядил уже каждую ночь ходить. Бабочке любо, что с милым мужем часто видается, но домашним об этом ни гу-гу. Свекровь или свекор когда спросят: «Куда ты это ночью бегала?» — «А скотинку проведать, — ответит сноха. — Овечки благо ячили».
От мужа письма идут, в самом Питере он служит, жене и родным поклоны отписывает, про свое жительство обсказывает и со слезами просит, чтобы его не забывали, особливо в деньгах большую нужду имеет. Молодайка и ухом не ведет, домашние, как только начали читать: «Любезнейшим моим родителям», — горько плакать, а солдатка ни одной слезинки не выронит, слушает хладнокровно и как будто даже улыбается. Неладно дело. А уж по деревне слушок ходит, что к солдатке змей летает: ночной сторож не однова видал, как нечистый над их усадьбой из крыши рассыпался. Свекор и подкараулил. Ночью кто-то постучался с воли; молодайка вскочила, скорехонько оделась, валенки обула, шубу накинула и за дверь, на крыльцо. Свекор помешкал, подождал немного, не вернется ли сноха. Нет. Оболокся, достал четверговую свечу (свеча, с которой стояли в Великий Четверг за стоянием), зажег ее и пошел доглядывать. Время было зимнее, на крыльце и лестнице снежком напорошило, по ступенькам ступни валенок и следы в заулок. Он и пошел по этим следам и дошел по ним до сенницы: видит, ступни валенок на мостке, ключ в замке, и ворота (дверь) не вплотную притворены. Приостановился, ухом припал, а свечку шапкой прикрывает, чтобы светок-то не увидали. Слышит: голос внутри, целуются…
— Родименький мой, сердечненький, — лепечет сноха.
— Ты только помалкивай, — слышит свекор другой голос, как будто бы мужской и знакомый. — Пускай они читают мои письма, это один мой товарищ за меня им пишет, а я ни одной ночи не пропущу, чтобы с тобой не повидаться.
Тут отец и опознал голос-то сына в сеннице. Обрадовался, но и усомнился. Как же это так, если его отпустили в побывку, так он бы, чай, прямо в родительскую избу пришел, а в сеннице-то почто ему укрываться? Перекрестился, молитву честному кресту прочитал и осторожно приотворил воротину. Батюшки святы. Как что осветит, зашипит и огненным вихрем мимо него на волю, смрадом так и обдало его. Замер на месте старик, а свечка четверговая, святая, в руке светится, не стухла от дьявольского ветра; сноха молодая сидит на сене, и лица на ней нет. Опомнился свекор:
— Что, милая, — промолвил, — узнала, кто мужем к тебе прилетал?
А та сидит, не шелохнется, и ни слова в ответ; глядит на свекра, глаза большие, по лукошко, лицо ровно полотно, и вся растерзанная. Ужаснулся инда мужик — ополоумела молодичка. На другой день попа привезли, тот молитвами разными и отчитывал. Нескоро, но оправилась женщина, говорить начала и все родным поведала: вовремя спохватились, не дали окаянному совсем загубить христианскую душеньку. Но долго еще после прилетал, стучался в сенную дверь и в подоконницы, вызывал к себе молодицу. Бог пожалел ее, не допустил до погибели.
Рассказ про лешего
Дело было после Покрова. Ночи темные, что называется, ткни в глаз — не видно. Мужичонка пьяный отправился из соседней деревни домой и, конечно, в такую ночь и трезвому трудно без всяких леших, а пьяному и подавно; однако мужики объясняют то, что мужик заблудился действием нечистой силы, и сам он, по рассказам мужиков, об этом рассказал следующее:
— Пошел это я из деревни один, ну, вестимо, дело праздничное, был выпивши. Ну да ведь ничего, думаю я себе, кто меня, старика, тронет. Пошел до Церношихи-речки: вдруг нагоняю своего сына, вот мой, да и мой парень, только рыло немножко набок. Пойдем, говорит, тятька, вместе. Пойдем, говорю. Это, значит, рядышком. Дорога все гладкая, мне и не к чему, что тут ведь все лес. Да что-то уж больно долго мне показалось, надо бы быть полям, а мы все идем и не можем дойти. Меня и взяло сомнение, а парень, отстав, забирает вперед. Да что это, господи помилуй, не можем дойти-то мы, говорю я. Как сказал я это слово, Бога-то как помянул, он как захохочет, нани в лесу все захохотало; догадался, говорит; ничего и не стало, а я стою в болоте по колено в воде, не смею и вступить, и зареветь во весь голос. Дак в деревне ладно учуяли, да и пришли с огнем.