Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 63)
Сколько времени я плутал, по каким местам меня носило, не знаю, только помню, что толкало меня, кидало, словно бы из стороны в сторону, а после уж всяку память отшибло. Утром солнышко высоко-таки поднялось, я проснулся и не узнаю, в каком я месте: лежу на разметанном навозе, и какая-то деревня неподалеку, но чужая. Перекрестился, еле привстал и огляделся. Батюшки, да ведь я это на Михеевом поле. Как я здесь очутился? Вспомнил — и бежать. Что с моим воронком? Где мои закупки? Вот он, Семен-то каменщик, каков, леший это меня обошел. Добежал до наволоку, а там уж моя с ребятишками баба ищет».
Рассказ о «нечистом» одной старушки
Отдали меня замуж в Исаево; в первое время и запропали у нас коровушки. Всей семьей искали по разным сторонам. Вот уже три дня бьемся, все нет коров. Уже вечерело. Иду я дорогой одна-одинешенька. А лес раньше еще больше был. Страшно таково… Сердце так и ноет, и ноет, и боюсь-то, и коров-то жалко, неужели зверь свалил? Подхожу я к «очапнице» (отводу). А на столбах-то, растарашила (расставил) ноги, стоит большущий мужик, уже седатой, а лицо, кажись, доброе, усмехается. Я было испужалась, да думаю: бают, он ничего, дако поспрошаю, може, и скажет.
— Батюшка, пропусти, не обидь — полно шутить: отпусти мою скотинку.
Низко поклонилась ему. Он как загогочет, захохочет. Ишь, полюбилось, видно, ему, что кланяюсь. Как шахнет прямо со столбов-то, да в лес, а сам все хохочет, потом как загикает, засвищет, защелкает хлыстом. Почую: наши коровы-то звонят колоколами и прямо идут скоро-скоро мне навстречу. И рада я, и страх меня взял. Чую: праведный в лесу так и заливается, так и заливается, только гул раздается, голосом-то водит, а слов не вывечает.
Общая молва о бывшем любимом жилище лешего
Около деревни Дубинина Исваевского общества есть старые-престарые сосмолившиеся пни.
Лет 40 тому назад тут была, говорят, большая березовая роща. Здесь-то и любил жить праведный. Часто даже слышали, как он пел свою любимую песню: «Люблю я, люблю Дубининскую рощу, Холуйское болото…» Шаг на маленькую дорожку (так называется сосновый лес с тропинкой, параллельной большой дороге в 1 в. от рощи). Вот какие шаги делает леший.
Рассказ мужика судье о том, как леший посещал кабак и был в пастухах
Жил прежде верстах в 10 от нас богатый мужик. Всего вволю: и хлеба, и скотины. Имел он и немалые деньги и содержал кабак. Раз около полуночи являются в кабак два здоровенных молодца.
— Ну-ка налей, брат, четвертную.
Я прямо из бочки и нацедил ему полную меру и говорю:
— Давай посудину-то.
Взял он четвертную за уши, поднес ко рту, не перекрестился и за один дух высадил. Давай еще. Я опять налил. Другой товарищ поднял и тоже махнул. Крякнули, утершись левой полой, и сказали, что деньги занесут в другой раз.
А я уж и не пристаю к ним. Смекнул, куда дело-то клонит, не простые люди. На другой день в то же самое время явились мои гости и тяпнули уж сразу по полуведерной, а на прощанье сказали:
— Умеешь молчать, дак будешь получать.
Я уж и то слово об этом никому не пророню. На третью ночь по ведру хватили, подали по целой горсти серебра, не считая. Я тоже не считал, побоялся, да вижу, что с меня будет довольно. И повели речь:
— Ты, мы видим, мужик хороший, вот как будут у вас зимой пастуха наймовать, ты не соглашайся и будь спокоен.
Ладно, думаю. Настал Егорий. Пришел пастух. Я и говорю:
— Не надо мне нынче пастуха, я и без него обойдусь, сам стану своих коров наблюдать.
Вот я кажинное утро и выпускаю коров. Как выйдут со двора, так чуть ли не бегом, все вместе направляются в одну сторону, будто кто ли погоняет; погуляют весь день неизвестно где, а вечером как раз вовремя идут домой. Да такие ли стали сытые, на диво просто: молока стали вдвое больше давать, баба только руками хлопает, а никому ничего не голчит (не говорит), чтобы не попритчилось. Вот уж время и к сенокосу подходит, хочется это мне узнать, где это коровы гуляют. В одно утро я и пошел за ними. Идут прямо, ходко и в стороны не глядят. Версты три уж прошли. Дошли и до барских лугов, которые были огорожены, отвод сам собой растворился, коровы вошли, не бросились прямо на траву, а идут дальше. Забрались они в ложбину. Трава-пырей высокая, густая, а внизу растет ручеек. Славное место. И коров ни с какой стороны не видать. Вдруг подходит ко мне старичок с палкой. На плечах синий кафтан, на голове серая шапка с красненькой верхушечкой. Спрашивает меня таково неласково:
— Это чьи коровы?
Что делать? Я очень испугался. Сказать «не знаю, чьи», — отберет, пожалуй, если праведный, а сказать «мои» — за потраву взыщет, не сторож ли барский, думаю. А он так-то пристально смотрит на меня, али глаз не спускает. Я и говорю:
— Мои, добрый человек.
— А коли твои, так сам и паси, не хотел дарового пастуха иметь, поищи лучше, я бы на тебя вечно проработал.
Вдруг он отделился от меня, сделался большущим-пребольшущим, наравне с лесом, ахнул, захлопал в ладоши… и коровы понеслись во весь дух к дому. А у меня волосы дыбом.
Вот так, думаю, пастух.
Рассказ старого солдата
В последний год перед набором рубили мы бревна в лесу. Ну и было нас в лесу немало. Осень, уж снег выпал. Товарищи ушли в лес раньше, а мы вдвоем с шурином, тоже был вместе со мной к призыву, пришли туда «за три дня после». Ночевать-ночевать а и негде. Чай, знаешь, лесные избушки без окошек, серые, чадно, тесно. Нам места-то и нет. Пошли мы тут недалеко с версту всего в сеновал, да там и улеглись. Вдруг слышу, ночью кто-то входит к нам и ложится. Я думаю, что брат мой или кто другой, и снова засыпаю. А этот человек лег к нам в середке. Ну и ладно. Как вдруг шурин зарычит не своим голосом. «С нами крестная сила, соловецкие угодники», — бормочу я в страхе, встаю, гляжу, а на том и лица нет.
— Чего ты?
— Да кто-то приходил сюда, лег рядом со мной, да так меня сдавил, что я еле вырвался.
А уж рассвело совсем. Мы встали и посмотрели на следы. Ничьих нет, только и видны наши на пороше, которая была еще с вечера. Пришли в избушку, спрашиваем брата. «Нет, — говорит, — не был у вас». Так и есть, некому больше — «он» и есть; в тот же год нас обоих и сдали в солдаты… шурин-то там и помер.
Был у нас Аника, недавно еще помер. Большой мужик из всего Исаева. Он хорошо знался с нечистым, много знал заговоров. Скажет слово, и домовой покажется. Пойдет ли на охоту — нечистый со всех сторон погонит к нему птицу, знай стреляй. Перед смертью он хотел мне передать свои слова: парень-то я был не болтушка, скромный, непьющий, с умом. Не посмел я взять этой тяжести на себя, а только без того ему не помереть, уж не знаю, как он, передал ли иль на ветер пустил. Вот он и говорит:
— Али хочешь увидать нечистого, пойдем в лес, я тебя поставлю на такое место: ты будешь смотреть промеж своих ног и увидишь праведного.
По одно лето много скота в лесу оставалось, не могли найти, так и положили, что праведный чем ли недоволен, да не знали, как угодить ему. Съехал Аника в лес. Подошел к нему дед, подсобляет дрова накладывать, а сам бормочет: «Я голоден, я голоден». Догадался Аника. Ну, конечно, как он знался с ним. Приехал Аника домой и рассказал об этом соседям. Вот и напекли целой деревней перепечи (ржаной каравай), толоконников, колобков, яиц, пожарили говядину и повесили со словами в лесу на дереве. На другой день пошли около того места за грибами. Глядь: высокий мужик снимает гостинцы и кушает. Некоторые бросились бежать, а другие признали Анику. Хоть и боязно было, а подошли.
— Что ты делаешь, ведь нечистому кладено.
— А я праведный и есть… — ухмыльнулся Аника.
Чудная дубина
В некотором городе жил царь с прекрасной супругой. Однажды прогуливалась она в саду и вдруг пропала так, что ее никак не могли найти.
От нее осталось три маленьких сына. С тех пор минуло десять лет, и мальчики выросли. Однажды они спросили у отца:
— Отчего у нас нет матери, а у других есть?
— И у вас была мать, — отвечал им царь, — да она уже давно пропала в саду.
Тогда сыновья решились отыскать свою мать, где бы она ни была: сперва старший отправился в путь, взял с собой лук и меч, сел на коня и был таков. Ездил он несколько времени и встретил старика; старик и спросил его:
— Куда ты едешь?
— Не твое дело, — отвечал царевич, — еду, куда мне хочется.
— Однако скажи, ведь от этого хуже не будет, — сказал старик.
А царевич все гордился и сказал старику:
— Молчи и убирайся!