Александр Бурцев – Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу (страница 37)
Из этого узнали, что она супруга царевича, и удивлялись, откуда у ней выросли руки. Царевна тогда рассказала, как ей помогла щука. Обрадовались и отправились во дворец, а Бабу-Ягу привязали к лошадиным хвостам и разорвали.
Ерш
На море, на окияне, на острове на Буяне стоит бык печеный: в заду чеснок толченый, с одного боку-то режь, а с другого — макай да ешь.
Был ерш — клеветник и ябедник. Просился он у мелкой рыбицы, у пескозобицы, карася толстобрюхого в Ростовское озеро ночь переночевать и разогнал он всех по тинам и по болотинам: ельца — на стрельца, сорогу — на дорогу. Ростовское озеро своим называет и говорит, что есть у меня в Ростовском озере дворишко во дворишке, и в этом дворишке — коробишко в коробишке. Есть в том коробишке пути и намети, государевы грамоты на Ростовском озере. Вот они послали карасища толстобрюхого с жалобой к щуке-белуге, к судье праведной, к слуге государевой. Пал карась на коленки: «Рассуди наше дело, мать наша, щука-белуга, судья праведна, слуга государева, напросился к нам еще клеветник и ерш-ябедник в Ростовское озеро — ночь переночевать, день передневать, и живет он неделю, и живет он другую, и нас, мелку рыбицу, и пескозобицу, и карася толстобрюхого, разогнал по тинам и болотам; Ростовское озеро своим называет и пути и памяти объявляет». — «Поди, — сказала щука-белуга, — пускай ерш несет ко мне пути и памяти». Не послушался карася толстобрюхого ерш-ябедник, а ответил только: «Пошел от меня, не с тобой мне речь говорить и ответы держать». Послали за ершом осетрища — большую головищу, взяли этого ерша-клеветника, ерша-ябедника и потащили его нечестно — где рука, где нога, — к щуке-белуге, к судье праведной, к слуге государевой. Завел осетра ерш в невод и сам вырвался — убежал. По счастью, у невода была гнила матица, из которой осетрище — большая головища еле выбился, как гнилая колодина, и побежал опять он за ершом, догнал его на дороге и утащил нечестно к щуке-белуге, к судье праведной, к слуге государевой. Стала щука ерша спрашивати: «Как ты, ерш, смел Ростовское озеро своим называть и добрых жильцов из него вон разгонять? Есть у меня на Ростовское озеро пути, памяти, государевы грамоты. Что же ты не нес их сюда с собой?»
— Не нес вот почему, щука-белуга, судья праведна, слуга государева, — что когда горело синее море и Ростовское озеро, тогда сгорели мои пути, памяти, государевы грамоты.
— Кто же были у тебя на пожаре?
— Был на пожаре налимишко — большая головища, коему пала в лоб тогда головня, оттого у него и лоб черен; был окунь, — опалило у него переперья, оттого они и красны; был чебак, у которого сожгло глаза, оттого они не без пятна.
Собрали свидетелей к судье-щуке, спросила она их о пожаре. «Что ты, — говорят, — щука-белуга, судья праведная, слуга государева, где слыхано, чтобы сине море горело и огонь воду жрал?» Стали набираться люди, чтобы посмотреть ерша диковинного; пришел Андрюха и на ерша зрюхал, пришел Клиша — ударил ерша клином, пришел Якимко и бросил ерша в мякину, пришел Фома и потащил ерша в омута, пришел Фекля и ставит на ерша петлю, пришел Исаак и поймал ерша на сак[71], пришел Федот — ерш-от уж не тот, позвали Дороню — потащил ерша на дорогу, пришел Елец и потащил ерша на крылец, пришел Назар и потащил ерша на базар, пришел Елеса и оценил ерша в два гроша, пришел Давыд и зачал ерша давить, пришла Ненила и об ерше повыла, и под послед пришел Савва и вынул из ерша три пуда сала.
Мизгирь[72]
В старые года, в первоначальные времена, учинилась ромода[73] — в краю, на болоте. Мухи, комары завоевали, по безделице забраковали, — что не лучшего ловца, борца — мизгиря в дело не ставят; а мизгирь стал сердиться да весьма ретиться[74], стал он ножками трясти да мерешки плести. Не откуль взялась и прилетела оса — нага и боса и без пояса — и чуть она не пала, к мизгирю в сети попала. А мизгирь — он начал ее бить да губить и за горло давить; а оса-то скачет и смешно плачет: «Тошно мне да моей голове на чужой стороне! Краше бы мне жить во своей слободе, а суды бы мне не метаться и суды бы мне не бросаться… Ах ты наш батюшка, мизгирь! Мы люди вольны, головушки наши больны, а дети мои малы — безвинно погибнут». На то мизгирь, не глядя, отвертел осе голову, как козлу. Собирался на погребенье весь честной крылос; а паут — зеленая голова был честным господином — попом; строка[75] не кошна — дьяконом; муха зелена — дьячком; а комар — пономарь; а мошка грязна — просфирня была. И тут они осу честно отпели, мертвые кости похоронили, и сами все в разные стороны полетели. И потом стакались, сговорились ребята — удалые головы; шершень да паут — зеленая голова, жук толстой, а ум простой, не скора похотка, не легка пометка, и нечистая говоря: «И пойдемте, ребята, на великую больно выручку и изломаемте у мизгиря сети». И пришли они к мизгиревой сети. Шершень залетал, забушевал, свою храбрую поступку явил — у мизгиря сеть проломил; а жук толстой — ум простой, не скора похотка, не легка говоря — едва в готовую дыру провалился; а паут-от — зеленая голова — залетал, забушевал да мизгирю в сеть попал, то его мизгирь начал бить да губить да за горло давить: «Ах ты, паут — зеленая голова! Называешься ты честным господином-попом, а я ведь, — говорит мизгирь, — не деревенская девка; знаю, как попы-то поют!» Хлесть он его по щеке да по другой стороне; а у паута голова полетела. И со той побуды и со той баталии, со того кровопролития великого — все мухи и комары залетели на красное болото и залетели в осиново дуплище и заткнулись овсяным снопищем, и тут проклятому мизгирю никоторыми примерами добыть их нельзя; дак он ведь, собака, востер и догадлив был: стакался, сговорился с дураками — с мужиками, со бездельниками: со сверчком — со врагом да с клопом — блинником, с третьим тараканом: «Гой вы еси, братцы, удалы молодцы! Пойдемте со мной на красное болото, а на красном болоте стоит осиновое дуплище, а в осиновом дуплище — мухи и комары заткнулись овсяным снопищем, и тут мне, мизгирю, удалому молодцу, никоторыми примерами добыть их нельзя; дак ты, сверчок, сядь на кочку да испивай табашну мочку; а ты, клоп-блинник, по дуплу прохаживай да про меня, про мизгиря, проповеди рассказывай, а ты, таракан, потакай се одни». Сегодняшнего числа проклятого мизгиря сковали, связали и в Москву сослали, на Кобылине кнутом наказали, а на плахе голову отрубили; а таракан потакает, что точно дело было так. А мизгирь ножками трясет да мережки плетет — на пути, на дорожке, куда летают мухи, комары да мошки, в тепло место, в красну весну и в Петрово говенье. И услышали они эти проповеди, ототкнули осиново дуплище и овсяное снопище, полетели — да чуть не пали, да все к мизгирю в сети попали. И тут мизгирь сдивовался и сам срадовался, и говорит он: «Ах, братцы очень мелки!» — «Ах, ты наш батюшка-мизгирь! Мы люди вольны, головушки наши больны; жили мы на красном болоте, в осиновом дуплище и затыкались мы осиновым снопищем, и тут мы не допивали, не доедали. И куда ты хошь с нами и нашими мушными и комарными головами?» И тут он, мизгирь, заскакал, заплясал и их всех в грязь втоптал.
Мужик и царь
Шли по обжорному ряду два мужика, разговаривали. Один и говорит: «Кабы я был царем, я бы все лук ел!» А другой: «Нет, кабы я был царем, я бы все калачи с медом ел!» А царь тут и был, позади них шел.
Вот он и спрашивает одного: «Хочешь быть царем?» А тот мужик был смирный, — как увидал царя, испугался и говорит: «Нет, — говорит, — это я так только, пошутил». Царь спрашивает другого: «Хочешь быть царем?» Этот посмелее и говорит: «Хочу!» — «Ну, пойдем со мной!» — говорит царь. Пошли. Пришли во дворец. Царь велел мягкую постель изготовить и положить на нее мужика. Положили. Царь и спрашивает: «Ну, что, мужик, мягко?» — «Мягко», — говорит. «Хорошо?» — «Хорошо!» — «Крепко спать будешь?» — «Крепко!» — «Принесите теперича, — говорит царь слугам своим, — кинжал вострый и повесьте его над самой головой мужицкой на одной ниточке!» Тотчас же слуги принесли кинжал и повесили. Как повесили, мужик и взмолился к царю: «Батюшка, ваше величество, не дайте умереть без покаяния душе христианской, не загубите души крещеной, другу-недругу закажу в цари желать!» — «То-то же, — говорит царь, — вот так-то и вся наша жизнь царская ежечасно на ниточке держится! И жить хорошо, да опаски много! Иди теперича с Богом, — говорит царь, — и не завиствуй вперед цареву житью, а наипаче соболезнуй!» С тех пор полно мужик в цари лезть, и калачом не заманишь больше его на эту должность.
Рассказ про лешего
Знаешь, когда я жил в Лопатове монастыре лет 10 тому назад, ну дак вот какая история тут случилась при мне, уму помраченье. Недалеко от монастыря есть волость Пальшена — Пальшенская волость. Дело было по весне. Баба садила в огороде лук, на подмогу к ней приходит свекровушка, — баба и давай ее ругать: «Чего ты там запропастилась, не идешь садить луку?» — «Что ты ругаешься, ведь я с твоими ребятами вожусь, не оставить их одних. Вон, Маша-то побольше, дак и играет одна». В это время Маша, девушка лет 4, и бежит к матери по гряде, где насажен лук, та увидала и закричала на нее: «Ой, — говорит, — Никудимка-то тебя унесла, леший бы тебя унес, весь лук, — говорит, — истопчешь». Свекровь услыхала эти слова и говорит: «Полно, баба, говорить нехорошие слова, чего бы не случилось с Машей». — «Да ничего, небось не леший ее унесет, никуды не деваечче». — «А ты бы попридержала язык-то немного. Маша немного натоптала луку». Побранились бабы между собой и бросили. Известно, бабы дак бабы и есть.