Александр Бренер – Вечное возвращение Сальвадора Дали (страница 9)
В этом и состоит риск живого художника.
Он — лакей, раб, нищеброд, клянчащий у мертвецов одобрение.
И горе ему, если мертвецы им гнушаются.
Сальвадор Дали догадывался: Леонардо, Рафаэль и Вермеер считают его за ничтожество.
Не говоря уже о Веласкесе.
Рембрандт плюнул ему в лицо.
Гойя дал пинка.
Гюстав Моро показал шиш.
Это убивало Дали, превращало в издёрганного, несчастного, трагического балаганщика.
Но он решил оставаться тем, что сделал с собой, обнаружив в своём бесчестии опозоренную красоту и гнилое величие.
Сальвадор Дали никогда не платил в ресторанах за ужин или обед.
Он отрывал из чековой книжки листок и рисовал на нём какую-нибудь фиговинку, а затем размашисто подписывался.
Эти чеки не погашались получателями: рестораторы знали, что рисунок Дали стоит больше, чем их жратва.
Дали перенял трюк с чеками у Пабло Пикассо, другого художника-миллионщика.
Дали и Пикассо умудрились жить, подтираясь баблом, но впадая всё в большую зависимость от мертвецов, которые презирали их.
Дюрер помахал перед Дали фаллосом и крикнул: «Kuss meinen Arsch!»
Гольбейн высморкался на него.
А Сурбаран прошипел: «Nulidad!»
Неслучайно Сальвадор Дали в зрелые годы выглядел как похабный метрдотель.
А Пикассо как баба в кимоно, изнасиловавшая золотую рыбку в золотой избе.
Страшен суд мертвецов, потому что это не суд, а допотопный ритуал осмеяния.
Дали в ужасе просыпался по ночам, заслышав далёкий, но явственный хохот Джотто, Караваджо и Микеланджело. Иногда смех вселяет больший ужас, чем угроза повешения, расстрела или четвертования.
Кревель: отвращение
Итак, сюрреалисты были коммунистами.
Коммунизм они понимали как печь, в которой надо сжечь всю бздящую речь, чтоб открылась стихийная течь.
В январе 1927 года шесть поэтов-сюрреалистов коллективно примкнули к французской коммунистической партии: Луи Арагон-фараон, Жак Барон-ихневмон, Андре Бретон-циклотрон, Поль Элюар-клеевар, Бенжамен Пере-в-костре, Пьер Юник-истопник.
Рене Кревель тоже вступил в партию.
Он был подлинный коммунист, то есть приравнял себя к дыханию кита, к хоботу слона, к копыту коня.
Но партия, в которую вошли эти шестеро, была не коммунистической, а фармацевтической, миазматической и маразматической.
Она воняла сапогами ЧК-ГПУ, бюрократией, демагогией, экономизмом и мещанской утварью.
Эта партия, ничтоже сумняшеся, в два счёта стала и сталинской, и департаментской, и парламентской.
Сюрреалисты возроптали, узнав об изгнании Троцкого и прочей советской перхоти.
Кревель отчаивался.
Бретон насупился.
Пере потупился.
Только Арагон продолжал вылизывать стельки Горького и шинельки кремлёвских наставников.
Траекторию коммунистического движения под шишкатурой Сталина лучше всех понял Франц Юнг, на всю жизнь сохранивший дадаистскую остроту зрения.
Он писал: «Не кто иной, как военнослужащие Советской России обучали немцев тактике танкового сражения, которая прикончила Францию во Второй мировой войне; и не кто иной, как советские кадры тренировали первых немецких пилотов-штурмовиков, оказавшихся кошмарным сюрпризом для французов в первые дни нацистской агрессии».
Кревель чуял: коммунисты — предатели.
И сюрреалисты — предатели.
Все предатели.
Общество предателей формируется там, где взаимное предательство (и его возможность в каждое мгновение) служит новым социальным пактом и условием общежития.
Такова Франция — в 1930-е и сейчас.
Таков СССР — в 1930-е и потом.
Такова Россия — сейчас.
Такова вся Европа — и вся Америка.
Таков мировой порядок вещей.
Это понял Кревель — и обомлел.
Плоть его изнемогала, дух вопил.
Про него хорошо сказал Филипп Супо: «Он родился революционером, как другие рождаются синеглазыми».
Рабочее движение потерпело крах, потому что само себя предало.
Сюрреалисты — буржуазные детёныши, испытывавшие ненависть к своему происхождению — дезертировали из рядов компартии.
Дезертирство — не предательство.
Дезертирство — акт неповиновения обществу предателей.
А вокруг стояла европейская ночь, раздираемая советскими и нацистскими прожекторами.
Сюрреалисты скрежетали зубами от бессилия.
Бретон утешил себя пощечинами, которые влепил Эренбургу-похабнику.
Но для Кревеля всё было кончено.
Он засунул голову в газовую плиту.
Он был самый чистый, самый детский, самый неподкупный из них.
Когда-то он дал самый прямой ответ на вопрос, является ли самоубийство выходом.
Да, безусловно является.
Чтобы спасти в голове коммунистическую мечту, лучше засунуть эту голову в газовую плиту.
Он оставил записку с чётким словом «Degout».
Отвращение.