Александр Бренер – Вечное возвращение Сальвадора Дали (страница 6)
Но следует подчеркнуть: никто не берёт себе в союзники более сильного без того, чтобы не сделаться вассалом, прислужником, рабом этого сильного.
Даже если подчинение случается незаметно и бессознательно, всё равно результат — подчинение.
А ведь именно о бессознательном беспрерывно болтал Сальвадор Дали.
Но мало ли кто действует, подчиняясь своему бессознательному.
В любом случае: подчинение есть подчинение, и оно хуже лепры и сифилиса, хуже рака и ожирения, хуже 27 цирроза печени и слабоумия.
Сальвадор Дали это прекрасно знал.
И он подчинился совершенно сознательно.
А из бессознательного он сварганил свой самый любимый розыгрыш, водевиль, хохму, примочку, прибамбас, стёб.
Факт
Сюрреалисты заявляли, что их деятельность не принадлежит сфере искусства и их произведения не являются эстетической продукцией.
Молодой Сальвадор Дали активно участвовал в этих заявлениях.
Он писал: «Нет ни малейшей нужды говорить, насколько неприемлемой я полагаю любую художественную продукцию, не включающую в себя антихудожественное, точное и объективное изложение фактов, скрытое значение которых нам необходимо выявлять без устали».
И ещё: «Я предрекаю: альбом с открытками бульваров и скверов Парижа когда-нибудь станет более ценным документом, чем все описания великих писателей».
И ещё: «Кино и фотография указали куда надо двигаться художнику: к механическому воспроизведению скрытой реальности».
И: «Мы стремимся к новой объективности, которая означает одно: фактографию потустороннего».
Вот этим, стало быть, они и занимались: Джорджо де Кирико, Франсис Пикабиа, Сальвадор Дали, Макс Эрнст, Рене Магритт, Поль Элюар, Рене Кревель, Бенжамен Пере, Андре Бретон, Ман Рэй, Луис Бунюэль и прочие.
Сюрреалисты промышляли не произведениями искусства, а «контрафактами» — подпольными, контрабандными, конфиденциальными, конспиративными свидетельствами о внутренней реальности, которые записывались ими машинным (автоматическим) способом.
Это были факты, фиксируемые разными средствами, заимствованными из арсенала художественности, но служащие целям антихудожественным.
Согласно Бретону, эти факты «были подлинно моими, но не принадлежали мне ни в коем случае».
Таков был посыл, первое побуждение, отправная точка просранной сюрреалистической революции.
Они возжелали убить литературу и живопись, чтобы открыть миру потенциал иного — девиантного, аномального, нелегального воображения.
Сюрреалисты верили: творческая фантазия — это беззаконие, лиходейство, воровство и злоупотребление в мире узаконенной капиталистической продукции.
Не надо забывать: сюрреалисты были коммунистами, только неортодоксальными.
Ранний сюрреализм являлся своенравным плевком в харю логики и разумности, легитимности и нормативности, валидности и основательности.
Ну а теперь это высушенный плевок.
Или нет?
Или в нём ещё есть подрывной революционный потенциал, который может открыться внимательному зрителю?
Это решать каждому.
Кто-то, стоящий перед холстом Сальвадора Дали, может просто ссать под себя, как кастрированный козёл.
А кто-то может выйти на улицу и стрелять в толпу.
Или таких уже нет?
А кто-то может повеситься.
Или таких тоже нет?
А кто-то пойдёт в музейный буфет и будет жрать и пить.
Таких — тьма.
А кто-то не будет знать, что ему думать обо всём этом говне.
Таких — армия.
Но кто-то сообразит: Сальвадор Дали был весёлым негодником, со временем превратившимся в гнилого паскудника.
И может случиться, найдётся девушка, которая спасёт мертвеца Дали (и весь сюрреализм) от его несчастной участи.
Гала
У Дали была жена, чья манда останавливала ход будильников.
Будильники, точь-в-точь как на картинах Дали, плавились.
Пизда этой женщины была как щель того кошелька, о котором бесплодно мечтал Франсуа Вийон.
Да, она была блядь, эта Гала.
Блядь, блядь, блядь, блядь.
Но не простая, не бульварная.
Она была такая блядь... как небесная полиция.
Которая приходит к тебе в кровать.
Чтобы арестовать.
И больше не вылазит из этой кровати — ни ночью, ни днём.
И ты уже не можешь ни спать, ни бодрствовать.
А только сидеть тет-а-тет с этой небесной полицией.
И тереться о неё своими гениталиями.
Вот какая это была блядь.
О ней ходили сплетни — довольно дешёвые.
Будто она заставляла Поля Элюара вставлять ей в жопу длиннющий африканский фетиш, купленный у некоего конголезского барышника.
Это был настоящий африканский бог, а не просто брусок дерева.
И Гала желала, чтобы этот бог побывал в её заднице!
Элюар — слабый человек — исполнял все её желания.
Ещё она любила, чтобы в неё спереди проникал поэт, а сзади — художник, то бишь Макс Эрнст.
И чтобы они кончали ей в уши единовременно: она хотела слышать агонию их сперматозоидов.
Но потом она решила унизить Эрнста и Элюара, отдавшись в их присутствии русскому анархисту Евгению Никанорову, который, дрюча Галу, матом поносил сюрреализм.
Говорили, что она насиловала своих любовников антикварными предметами.
Элюар и правда ходил в синяках и ссадинах.
Следуя заветам Маккиавелли, Гала предпочитала, чтобы её скорее боялись, чем любили: страх сильнее похоти, а оргазмы от ужаса более волнительны.