Александр Бренер – Вечное возвращение Сальвадора Дали (страница 4)
Валентина полюбила Андре Бретона, считавшего, что любая организованная религия — хренотень.
Ей нравилась фраза Бретона: «Под звёздами нет ничего, на что стоит смотреть пристально».
Глядя на Бретона, Валентина думала:
«Наконец-то я нашла своего Антихриста».
Он любил созерцать её соски: один розовый, другой коричневый.
Но в 1932 году они подрались из-за того, что он приревновал её к Дали.
Валентина дала Бретону пощёчину.
И снова стала ходить, как слепая — с закрытыми глазами, с палочкой.
В другой раз она положила собственную какашку себе в рот.
Это было в кафе Les Deux Magots, где сидел знаменитый поэт Поль Клодель.
Он был верующий католик и дипломат.
«Можно я вас поцелую?» — спросила его Валентина Гюго, стараясь не разжимать рот.
Клодель ничего не успел сказать.
И она измазала его щёку какашками.
В самом начале своей книги
«Тайная жизнь Сальвадора Дали» Сальвадор Дали приводит случай из Стендаля: некая итальянская маркиза отведала в знойный летний вечер мороженого и вдруг сказала, осклабившись: «Как жаль, что это не греховное удовольствие!»
Валентина Гюго любила щипать себя за задницу — до перламутровых синяков, до обмороков.
Так она проверяла: жива она или уже мертва?
Но всё равно не понимала до конца.
А сюрреалистам она больше не верила.
Она думала: «Вы блистательные представители рода человеческого — подлой породы двуногих бесхребетников, не смеющих превратиться в демонов, но и не готовых стать ангелами. Вы все — распятые исусики. Только Антонен Арто настоящий Антихрист, но он больше дадаист, чем сюрреалист».
Валентина Гюго умерла 16 марта 1968 года, чуть-чуть не дожив до майского восстания.
Жорж Батай
Был ещё такой сюрреалист: Жорж Батай.
Его называли говнодавным философом.
Его недолюбливал Бретон, гнушавшийся говна.
Но Батай знал: весь мир в говне.
И заодно с миром — Бретон.
Бретон тоже это понимал, но он называл говно: капитализм.
И чистил себя от этого говна.
Но Батай предпочитал идти вглубь.
Он хотел утопить себя в говне.
Чтобы вместо Батая из говна восстал кто-то другой.
Новый человек.
Или, как говорил Ницше: сверхчеловек.
Но сперва человеку нужно стать полным говном.
Так думал Батай.
Он полагал, что в буржуазном обществе искусство оглупляет людей на манер арифметики.
То есть искусство — полное надувалово.
Но есть и другое искусство, говорил Батай.
Например, живопись Пабло Пикассо не умаляет той ярости, которую зритель должен испытывать, глядя на мир и находя в нём одно говно.
Батай полагал, что Пикассо и подобные ему художники разлагают формы, превращая их в подобие говна.
И это хорошо.
Почему?
А потому что разложение форм способствует разложению идей.
Что очень желательно, ибо идеи для человека — то же, что узда для лошади.
«Великие конструкции разума — тюремные карцеры»,
— писал Батай.
Он считал, что идеи нужно разложить.
Как?
В качестве примера Батай приводил свиней, взрыхляющих грязь в загоне или в хлеву.
Своими рылами они ворошат: землю, солому, навоз, траву, собственное дерьмо...
Вот так и нужно поступать с формами и идеями, говорил Батай.
Необходимо вернуться к существованию без идей: к рыхлому космосу в мозгах.
Это и делает Сальвадор Дали: он всё превращает в фекалии, в кизяк, в экскременты, в каки, в швах.
Поэтому он молодец.
Батай долго рассматривал картину Дали под названием «Мрачная игра» (1929) и восхитился её «ужасающей уродливостью».
Он полагал, что эта картина воспроизводит комплекс неполноценности и тем самым ведёт к разоблачению ложных ценностей.
Батаю понравилась фигура с замаранными говном подштанниками и прочие скатологические мотивы «Мрачной игры».
Батай написал Дали письмо: «Дорогой Дали, я в восторге от Вашей живописи — давайте встретимся».
Дали ответил неожиданно:
«Батай, я вызываю тебя на дуэль».
Они встретились на рассвете в Люксембургском саду.
У Дали в руке было дуэльное оружие: две швейных иглы.
Он сказал: «Батай, мы будем драться до первого испражнения или семяизвержения».