Александр Бренер – В гостях у Берроуза. Американская повесть (страница 42)

Там лежали знаменитые кости.

Певица Далида и Генрих Гейне.

Гектор Берлиоз и Александр Дюма – младший.

Сюрреалист Виктор Браунер и Вацлав Нижинский.

И Стендаль – могучий писатель.

Там покоились писатели, музыканты, политические эмигранты, авиаторы, эскулапы, участники Сопротивления, офицеры, буржуа, аристократы и какие-то неизвестные лица.

Их черепа и кости тлели под помпезными или сдержанными, безвкусными или умелыми надгробными камнями, на которых значились имена и даты.

Но были там и живые твари.

Кладбище Монмартр облюбовали бездомные кошки!

Как тут было не вспомнить о Берроузе и его кошачьей страсти?

6

Кошки ютились в склепах, в пустотах могил: беззаконная банда.

И у них имелась кормилица, наперсница, бандерша, мамка.

Это была бабуся в чёрном плаще и крапчатом платочке.

Согбенная старушенция, блистательная горбунья.

Я заставал её на кладбище всякий раз, когда бывал там.

Она приносила с собой мешки с кошачьей жрачкой.

Она приглядела себе местечко в дальней укромной аллее.

Там лежал большой замшелый камень.

Мадам распаковывала на нём кошачье угощенье. И ватага пушистых тварей устремлялась к ней со всех концов погоста.

Зачиналась пирушка.

Ух, как они гоношились и кружились!

Ух, как они жировали!

Это была восхитительная, душераздирающая сцена.

7

На кладбище Монмартр лежал прах Шарля Фурье – великого утописта.

Он, как и старый Берроуз, был другом кошек.

Это он придумал НОЧНУЮ МЕБЕЛЬ, с которой экспериментировал Берроуз.

Его могила сильно отличалась от прочих.

Это была совершенно РУССКАЯ могила.

То есть бедная, нагая.

Проржавевшая металлическая оградка, а внутри – холмик сырой (почему-то всегда сырой) землицы.

И обветшалый камень.

Никакой помпезности, никакой бравурности: бедность.

Как это случилось, что могила Фурье избежала буржуазной нищеты, царившей в Париже?

Не знаю.

Вообще говоря, я эту могилку нашёл случайно.

И сразу душой к ней прилепился.

И стал таскать цветы с памятника Далиды – Шарлю Фурье, утопическому коммунисту.

У Далиды было много роз, хризантем, георгинов.

А у Фурье – ничего, нисколько.

Вот я и приносил ему розы.

А однажды стащил с кенотафа Эмиля Золя горшок с кукурузным стеблем.

Это был для Фурье подходящий подарок.

Как сообщает Ролан Барт, Фурье умер среди цветочных горшков: у него от растительной красоты остановилось сердце.

8

А теперь мне нужно признаться: я читал Фурье очень мало.

Почти и не читал вовсе.

Ну и что же?

Любить автора книг – это не обязательно читать его книги.

Любить автора можно по-разному – и так, и эдак. Я полюбил Фурье, потому что его любили Вальтер Беньямин, Ги Дебор, Ролан Барт, Жиль Делёз и Джорджо Агамбен.

Я через них в него влюбился.

Я очаровывался своим смутным представлением о Фурье, которое вынес из вторичного знания о его идеях.

Но я понял, кажется, основное: Фурье учил жить не так, как живут люди, а совершенно иначе, абсолютно по-другому, навыворот, вопреки, задом наперёд, наизнанку.

Он хотел, чтобы люди жили, ни к чему себя не принуждая и делая только то, что они страстно любят!

А если кто-то ничего не любит – пусть себе спокойно гуляет!

Девизом Фурье было: «Делай только то, что любишь – а иначе себя погубишь».

9

Можно сказать и так: я влюбился не в книги Фурье, а в его воображаемое тело – живое тело, которое я воображал, лёжа в своей парижской постели.

Это было прекрасное тело, рядом с которым Бриджит Бардо – уродка.

10

Ну и вот: могила Фурье стала моей Меккой – конечным пунктом моего парижского хаджа.

В Америке я совершил паломничество к здравствующему Берроузу, а тут – к Фурье, лежащему на монмартрском погосте.

Я стоял там и ловил кайф.

Разумеется, не религиозный, а ребяческий, несерьёзный кайф.