Александр Бренер – В гостях у Берроуза. Американская повесть (страница 24)
А она снова:
– Где же Уильям? Куда он делся?
15
Наконец – уже к вечеру – мы увидели их обоих: Берроуза с бледным умытым лицом и Грауэрхольца в свежей ковбойской рубахе.
Им доставили пиццу и чизбургеры из какого-то ресторана, и мы с удовольствием порубали и проглотили по два стакана vodka-and-Coke, а потом ещё по чашке крепкого чая.
Во время ужина Берроуз спросил меня:
– У тебя есть деньги?
– Нету.
Он усмехнулся:
– Ну, это обычное дело. У одних людей есть деньги, а у других нету. В этом случае те, у кого есть деньги, покупают тех, у кого их нету. Ты должен понять эту систему, русский, чтобы лучше устроиться на свете. Или ты не хочешь устраиваться, а предпочитаешь побыстрей смыться?
Я промямлил, что устраиваются одни подонки.
Патти рассмеялась.
А Грауэрхольц спросил:
– Уильям, ты хочешь сэндвич с арахисовым маслом?
– Не откажусь, – сказал Берроуз.
Грауэрхольц приготовил ему сэндвич с арахисовым маслом и куском шоколада.
А вот что ещё Берроуз сказал на тему денег:
– В Швейцарии даже у нищих есть деньги. Там в любом супермаркете можно купить золотые слитки – вроде тех, что лежат в банковских подвалах. А если у тебя нет денег, эти слитки можно стибрить. Просто положить их в карман, как картошку. В Швейцарии люди доверяют друг другу.
Помню, я тогда не поверил и подумал, что он шутит.
Но сейчас я живу в Швейцарии и на опыте убедился в истинности каждого его слова.
16
– Пойдём на веранду, – сказал Берроуз.
Все поднялись.
– Нет, только я и русский, – сказал Берроуз.
Это не понравилось Грауэрхольцу и Патти, но они подчинились.
Вдвоём мы вышли на прогретый, душистый воздух.
Вечер выдался на славу.
Там и сям кружились светлячки, взлетавшие всё выше и выше.
В конце концов они исчезали в высоте и превращались в звёзды на тёмном флаге неба.
Берроуз опустился в кресло-качалку, а я сел на пол. Откуда-то с улицы прибежала серая кошка и прыгнула Берроузу на колени.
Я взглянул на него, и мне показалось, что это Варлам Шаламов!
– Дорогая сучка, – сказал он и принялся гладить кошку.
В наступившей тишине слышалась дальняя игра на банджо.
Великий американский писатель заговорил, и его голос был подобен дребезжанию старого, изношенного механизма:
– Ну я и дожил. Ну и дожил, старый тупица. До последнего позора дожил, до грошового абсурда, до копеечного анекдота. И свидетелем этого позора стал русский, взявшийся неизвестно откуда. Спасибо говнюку Тому, что привёл тебя, шпингалета. Благодаря этой банке с акрилом я вспомнил все непотребства, которые сотворил в своей нечестивой жизни, управляемой Мерзким Духом. За эти непотребства я сегодня и поплатился. За смерть Джоан, и за несчастного Билли, и за то, что не попрощался с умирающим Брайоном, и за весь пиздёж, который разводил вместе с остальными, за всю эту саморекламу. Вся моя жизнь – одна большая американская помойка, из которой я хотел выбраться, но постоянно скатывался обратно. Газеты, радио, Голливуд, телевизор, а теперь ещё и компьютер! Они всех выебут – во все дыры! У них все ниточки в руках, у этих пиздаболов! Я пытался избежать блядского контроля, старался не поддаваться поганым мозгоёбам, но сам оказался порядочным мозгоёбом! Не таким, конечно, как главные мозгоёбы, но всё-таки несомненным мозгоёбом. И всё потому, что часто следовал рецептам главных мозгоёбов. Блядские масс-медиа, против которых я выдвинул метод нарезок, меня проглотили. Даже оргонная камера доктора Райха не помогла мне, не говоря уже о проклятом героине. Блядский Энди Уорхол! Блядский Кроненберг! Блядский Тимоти Лири! Они всех нас проглотили, эти сучьи масс-медиа, – не только Гинзберга и Керуака, но и вообще всех американцев, немцев, французов, чехов, ирландцев, поляков и даже румына Тристана Тцару… А Селин был фашистом и идиотом… И вот поэтому на меня сегодня прыгнула банка с акрилом – в тот самый момент, когда я хотел сотворить свою самую главную картину. Хуй тебе, Берроуз! Хуй тебе вместо главной картины. И главную книгу я тоже так и не создал, потому что ёбаный «Голый завтрак» – это просто хорошая книга. И никакая другая написанная мною книга тоже не стала главной – главная так и не родилась. А почему, скажите на милость? А потому, что я никогда не сподобился высказать всю правду, которая мне открылась… Ебучие бляди! Fuck you!
Он прервался и сидел дрожа, глядя в пространство.
В эту минуту он сильно смахивал на Володю Налимова – моего старого алма-атинского друга, то и дело попадавшего в психушку.
Вдруг где-то рядом запела птица:
– Тиу-тиу-тиу…
Берроуз встрепенулся:
– Слышишь, русский, как поёт эта птица? Слышишь, какие она выводит рулады? Это она говорит правду. Свою птичью, певчую правду. Но у человека другая правда. Правда человека заключается в том, чтобы покаяться и послать Мерзкого Духа на Хуй. А я так этого и не сделал. И поэтому я до сих пор плутаю в потёмках и не могу сидеть тихо и слушать птицу. Даже кошки мне не помогают, все мои кошки во главе с Руски. Кошки охотятся на птиц и не дают слушать их пенье… Блядь! Нужно было просто послать Мерзкого Духа на Хуй! Это, конечно, нелегко, иногда это причиняет сильное неудобство. Когда ты посылаешь Мерзкого Духа на Хуй, то рискуешь остаться один, вне системы. Смелость всегда ведёт к одиночеству, русский. А правда не обходится без страданий. Поэтому люди и не хотят знать правду. Но они так или иначе её знают – в своих потёмках. Это, кажется, и имел в виду Фрейд, если я правильно его понимаю. Фрейд не был таким идиотом, как я думал, хотя и был законченным мозгоёбом. Но он понимал, что где-то внутри человека скрывается правда, хотя люди не готовы её признать и сказать словами. Ведь вспомнить правду – больно и трудно. Но только тогда пение птицы и становится внятно: когда вспоминаешь правду. А я так никогда и не сказал всей правды, которая мне открылась. Хотя и пытался. Я хотел избежать контроля, приказов, внушений, промывки мозгов – с помощью метода нарезки и других придумок. Я хотел нащупать границы контроля и выйти наружу, в космическое пространство. Но я мало и плохо пытался. Я слишком погряз в литературе. Литература убаюкивает и в конечном счёте убивает правду. Но это, конечно, не настоящая литература. Настоящая литература убивает литературу. Настоящая литература говорит, в сущности, только одно: что правда исчезает из жизни. Красота исчезает, то есть вот этот голос птицы. Красота всегда исчезает в человеческом мире. Или её уже нету. А чтобы её вспомнить и хоть как-то вернуть к жизни, обязательно нужно отчаянное усилие, которое и есть правда. Но она похоронена под литературой.
17
Вот что-то такое и говорил, сидя в кресле-качалке, Берроуз.
Я понимал его с трудом, ибо речь его была сбивчива и невнятна, да к тому же это был чужой язык – американский английский.
В его излияниях было больше дыр, чем в куске швейцарского сыра.
Но всё-таки я его понимал, хотя по-настоящему понял только недавно, а может, так до конца и не понял.
И у меня уже нет шанса понять лучше.
Через год после нашей встречи Берроуз помер.
Но я вижу его как сейчас: худое, вытянутое, пергаментное, морщинистое, умное, лукавое, пустое, изменчивое, утомлённое, вспыхивающее лицо, которое могло бы принадлежать главе какой-нибудь транснациональной корпорации, занимающейся экономическим разбоем в разных уголках мира, или безродному бродяге, одержимому шатаниями по свету, или, скажем, некоему давно сгнившему рабовладельцу-плантатору из штата Алабама, или голливудскому актёру, исполняющему роль коварного агента ЦРУ, или самому этому агенту, или уголовнику, ставшему московским олигархом, или алкашу из ленинградского «Сайгона», или старому гулаговскому зэку…
Но Берроуз предпочёл всем формам жизни странное житьё-бытьё писателя, то есть завис между всевозможными лицами, личинами и ликами в поисках собственной неуловимой правды, ускользавшей от него с упорством вируса или кота, явившегося то ли наяву, то ли во сне, то ли в наркотическом трансе.
Может быть, сочиняя свои книги, он потерялся в проходах, дырах и складках между явью, сном и бредом.
Может, вирус языка его прикончил.
А может, кот внутри куда-то его и вывел.
18
Я хотел поставить точку в этой части, но вдруг кое-что вспомнил.
Это случилось после монолога Берроуза на веранде.
Была ночь, и я спал в комнатёнке, где меня потревожили осы.
Спал – без Патти и без Лоретты.
Они, наверное, тоже спали.
Джеймс Грауэрхольц почивал в своей кровати.
И Томас.
Возможно, все люди в Лоуренсе дрыхли.
Даже Бренда.
И все кошки и собаки – в том зверином лимузине.
Не спали только дикие звери, шнырявшие по помойкам в поисках добычи.