Александр Борозняк – Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века (страница 13)

Изучение проблематики нацистского периода в ГДР много лет было серьезно затруднено из-за отсутствия на Востоке Германии квалифицированных научных кадров. В 1953 г. в Берлине стал издаваться журнал «Zeitschrift für Geschichtswissenschaft». Первые обстоятельные публикации, основанные на архивных источниках, появились во второй половине 1950-х гг. Уже начальные шаги историографии ГДР были неразрывно связаны с исследованием роли правящих элит Веймарской республики в установлении гитлеровской диктатуры. В одном из первых номеров упомянутого журнала Фриц Клейн опубликовал принципиально важные архивные документы, неопровержимо свидетельствовавшие о сговоре с Гинденбургом ведущих немецких промышленников, результатом которого был приход нацистов к власти[221].

Но поиск научной истины изначально ограничивался рамками жесткой идеологической установки. В декабре 1933 г. на пленарном заседании Исполкома Коммунистического Интернационала была принята резолюция, в тексте которой содержалась известная формулировка: «Фашизм есть открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических и наиболее империалистических элементов финансового капитала»[222].

Определение фашизма, более полустолетия считавшееся историками-марксистами непререкаемым и обязательным, описывало, отражало, а частично и объясняло некоторые важные черты нацистской диктатуры. Сходные характеристики нацистского режима принадлежали не только коммунистам. Достаточно напомнить относящееся к 1939 г. высказывание эмигрировавшего из Германии известного социолога Макса Хоркхаймера: «Тому, кто не хочет говорить о капитализме, придется помолчать и о фашизме»[223]. Ведущий теоретик австрийской социал-демократии Отто Бауэр несколькими годами раньше писал о режиме Гитлера как о «неограниченной диктатуре крупных капиталистов и крупных помещиков»[224].

Стандартная для марксистской литературы формулировка не была и не могла быть исчерпывающей. Она была разработана и опубликована до того, как нацистская диктатура прошла решающую фазу унификации, до того, как режим показал свои наиболее существенные черты. Не были определены критерии, согласно которым проводилась граница между «наиболее» и «наименее» реакционными элементами финансового капитала.

«Классическая концепция фашизма» оказалась достаточно уязвимой для критики представителей всех течений немарксистской историографии. За рамками предельно жесткой, экономически детерминированной схемы оставались чрезвычайно важные смысловые пласты: формирование и функционирование массовой социальной базы германского фашизма, нацистская идеология, политический механизм гитлеровской диктатуры и роль в нем Гитлера, преследование и уничтожение евреев Европы, повседневная жизнь немцев в 1933–1945 гг.

Гипотеза, трактовавшая фашизм исключительно как концентрированное выражение интересов одной социальной группы — промышленников и финансистов, претендовала на монопольное выражение научной и политической истины. Задача исторической науки, замкнувшейся на упрощенной марксистской методологии, сводилась к доказательству (если не к комментированию) того, что было уже заранее определено высшими партийными инстанциями.

«Фашизм, — писал в 1993 г. один из лучших в ГДР специалистов по новейшей истории Германии Вольфганг Руге, — был сведен к единственному общему знаменателю — к империализму, который был и причиной его появления на свет, и подстрекателем всех его преступлений… Наша ошибка состояла не в том, что мы концентрировали свои усилия на взаимосвязях, которые, с нашей точки зрения, имели решающее значение. Ошибка заключалась в том, что все иные подходы разоблачались как антинаучные, а лежащие на поверхности факты игнорировались, именовались фальшивками, в лучшем случае — ошибочными интерпретациями неоспоримых источников»[225].

Манфред Вайсбеккер, выдающийся исследователь истории германских политических партий, отмечал, что искусственная, статичная конструкция, претендующая на уровень непререкаемой истины, «не может служить достаточной основой для комплексного изучения корней и форм проявления фашизма», поскольку она «дает объяснение только самым общим чертам фашистского режима, оставляя в тени его конкретные проявления, его развитие, его структуры, действия индивидуумов в этих процессах»[226].

Односторонность, заданность политико-идеологических установок нанесли непоправимый ущерб и исторической науке, и массовому историческому сознанию ГДР. В популярных публикациях, в школьных учебниках нацистская диктатура неизменно характеризовалась как «власть пособников и агентов монополий», а Гитлер привычно именовался «послушным инструментом в руках германских концернов».

Немецко-американский историк Конрад Ярауш заметил, что господствовавшая в ГДР концепция фашизма являлась «волшебной формулой в политической борьбе» и фактором «морального значения», поскольку она «освобождала большинство населения от ответственности за поддержку нацистов»[227].

Через несколько месяцев после окончания войны Вальтер Марков писал: «Надо способствовать тому, чтобы во всех немецких университетах утвердилась свободная конкуренция научных теорий». И далее: «Не имеет никакого смысла противопоставлять-друг другу буржуазные представления об истории, ведущие свое начало от идей либерализма, и обоснованный Марксом исторический материализм. У обоих есть шанс. Пусть они докажут, кто сможет лучше проделать сложную работу»[228]. Однако этот призыв оказался несбыточной мечтой. В 1951 г. Маркова исключили из партии (но оставили на работе в Лейпцигском университете)[229].

В документах III съезда Социалистической единой партии Германии, проходившего в июле 1950 г., марксизм-ленинизм объявлялся единственной основой исторической науки ГДР. Подобная формулировка была повторена в решении пленума ЦК СЕПГ (октябрь 1951 г.) и в специальной резолюции политбюро ЦК «Совершенствование изучения и преподавания исторической науки ГДР» (июль 1955 г.). В этом документе содержалось утверждение: «В противоположность Германской Демократической Республике, где развивается новая, тесно связанная с народом, миролюбивая и патриотическая историческая наука, в последний период, связанный с возрождением германского империализма, в западногерманской историографии господствуют антинациональные, враждебные народу и миру воззрения и силы»[230]. Ни о каком плюрализме в подходах к изучению истории Германии в целом и истории Третьего рейха в частности не могло быть и речи.

В доверительном разговоре с историками (декабрь 1958 г.) Вальтер Ульбрихт нарисовал донельзя упрощенную картину: «Аденауэр вызвал к себе всех историков и объяснил им, что они должны доказать необходимость европейской интеграции и ведущей роли Западной Германии в НАТО. И они выпускают публикации — такие, какие им сказано. Начиная с Риттера и заканчивая последним сельским учителем… Вся западногерманская историография служит осуществлению этой задачи. Существует единое политико-идеологическое руководство историческими исследованиями»[231]. Верил ли Ульбрихт тому, что он утверждал?

Политические лидеры ГДР стремились отвлечь общественное мнение и историческую науку от проблемы ответственности самого народа за свое прошлое. В резолюцию III съезда СЕПГ был включен явно преждевременный тезис о том, что в ГДР «ликвидированы корни фашизма»[232]. Через десять лет Ульбрихт заявил, что усилиями «прочного единения трудящихся», достигнутого на Востоке Германии, «с фашизмом радикально покончено»[233], а еще десятилетие спустя Ульбрихт обогатил партийно-пропагандистский арсенал самонадеянной формулой: Германская Демократическая Республика принадлежит к числу «триумфаторов истории»[234]. Этот штамп вплоть до осени 1989 г. механически воспроизводился в речах Эриха Хонеккера и других руководителей СЕПГ.

Дальновидные деятели культуры предупреждали об опасности такого подхода. Бертольт Брехт пришел к следующему заключению: «Мы чересчур быстро, стремясь двигаться в будущее, повернулись спиной к прошлому. Но будущее будет зависеть от расчета с прошлым»[235]. Кто-то сказал при Арнольде Цвейге стандартную фразу о том, что с преодолением прошлого в ГДР «все в полном порядке». Цвейг в сердцах воскликнул: ««На самом деле оно не преодолено. Оно выблевано»[236].

В 1937 г. на горе Эттерсберг, в 8 км от Веймара, был сооружен концентрационный лагерь Бухенвальд. Цинизм нацистов выразился в том, что концлагерь создали на месте рощи, дубы и буки которой не раз привлекали сюда Иоганна Вольфганга Гёте[237]. 14 августа был повешен первый заключенный Бухенвальда — рабочий из Альтоны, 23-летний Герман Кемпек. В феврале 1938 г. в так называемом бункере лагерной администрацией созданы камера пыток и помещение для расстрелов. С лета 1940 начал работу крематорий. В сентябре 1941 г. вблизи лагеря расстреляны первые советские военнопленные. По приблизительным подсчетам, эсэсовцами здесь было уничтожено около 8 тысяч бойцов и командиров Красной армии. Начиная с января 1942 г. проводились медицинские опыты над узниками. Недалеко от Бухенвальда строился подземный рабочий лагерь Дора, в котором изготовлялись ракеты фау-2. Из 238 380 заключенных, прошедших через Бухенвальд со дня его основания, 56 549 умерли или были убиты.